Живой Журнал. Публикации 2009 - Владимир Сергеевич Березин

общество единомышленников, чем собственно редакционный коллектив. Этим мы резко ограничивали соё пространство — мы писали всякие критические статьи, реакции на выставки, и так далее.

Надо сказать, что всё это находило отклик — раза четыре в неделю мы находили в разных изданиях по ругательной или несогласительной статье про нас. На нас всё время жаловались. Но нас была уникальная ситуация в смысле независимости и финансовой и идеологической.

Специфика тогдашней литературной жизни в Израиле заключалась в том, что пресса была неструктурирована. Не было, кстати, "культовых" культурных отделов и в России. И вот этот период закончился.

— И вот настали 1992–1993 годы, и началось что-то другое…

— Мы сами пришли к тому, что на газетных страницах мы что-то сказали.

И после паузы к нам пришёл издатель журнала "Зеркало", журнала, который к тому моменту уже существовал, и представлял собой такой вполне приличный дайджест. (Надо оговориться, что большинство современных русскоязычных изданий являются дайджестами, но уже не западной прессы, а российской).

Новый хозяин сообразил, что он купил что-то не то, пустой мешок, впрочем такой хороший кожаный мешок, на котором можно переплывать Тигр и Ефрат, но чём-то наполнить его надо. Тогда он обратился к Ире Гробман, с обязательством отсутствия всякого давления.

И так появилось "Зеркало", которое сначала было довольно тонкой тетрадью, а потом понемногу стало утолщаться. Сначала он был ежемесячным, и вышло 32 номера.

И за три года мы все сильно изменились, например, мы очень много переводили литературу на иврите. Ведь переводят всё немного по-разному — Сохнут, например, переводит те произведения, которые способствуют определённым иммиграционным процессам, есть религиозные центры… Наш отбор израильской литературы был другим, более литературным.

— А можно назвать как-нибудь журналы в Израиле в известном смысле конкурирующие с вами?

— Конкурентов у нас в Израиле нет, к сожалению. Есть скорее несоотнесение, как, например, с журналом 22.

— Нельзя ли об этом подробнее…

— Дело в том, что у каждого журнала есть своя культура и своя публика Культура журнала "22" — это культура ИТР, и всего того, что с этим связывается, техническая интеллигенция. К тому же это были сионисты, хотевшие соотнести себя с Израилем. Они решали проблемы более культурные, чем литературные. Там напечатано огромное количество интересных вещей, но создание литературного пространства, не была их задачей. Это был прежде всего общественные идеи.

Есть ещё одно обстоятельство — когда Россия была закрыта, каждый иммигрантский журнал считал своей обязанностью спасать русскую литературу, печатать что-то "оттуда".

У нас, "Зеркала", функции совершенно другие, потому что время изменилось. Культурная и литературная жизнь в России абсолютно самодостаточна. И мы не стремимся жить этой отражённой жизни, получать материалы оттуда. У нас существует своя жизнь — именно израильская.

Освещение именно этой жизни — очень важный принцип нашего журнала.

— А кого вы видите наиболее типичным вашим автором и типичным читателем?

Тот же читатель, что читает газеты и журналы такого же профиля и в России. Мы думаем, что это тот же читатель, что и читатель Ex-libris'а. Есть разный круг читателей по авангардности. Мы ближе к "Месту печати", чем к "Новому миру", но без замкнутости, характерной для цеховых изданий.

Что касается автора, то это человек, который именно здесь выражает себя в слове. Это те, кто остались менее неизвестным в России, и те, кто живёт здесь. Авторы наши — Израиль и эмиграция. Но у нас нет пафоса еврейско-русского воздуха, а почти все журналы грешат этим. В связи с этим у нас есть определённые трения с местным "истеблишментом".

— Каково соотношение собственно литературных публикаций в вашем журнале с вещами других жанров?

Двадцать процентов литературы, но много свидетельств времени, документов, и это для нас не менее важно.

Например, при публикации Харджиева в Москве, была использована беседа с Харджиевым, почти его исповедь — это из "Зеркала". Или в шикарном альбоме Суетина есть две ссылки на "Зеркало", и из них одна — на публикацию Григория Казовского, который публиковал письма Малевича, а была ещё публикация рукописного манифеста украинско-еврейских футуристов, начинающийся словами "Именем Будды и Христа, Моисея и Магомета…", написанный на украинском и на идиш. Всё это — наши находки.

Мы буквально заставили написать воспоминания жену Юло Соостера, это очень личная книга и очень интересная. Она сейчас будет выходить в Эстонии.

А ещё у нас есть раздел "Современные записки" — это и есть хроника, оперативный отклик. Александр Бараш начал вести эту хронику, и её электронный вариант будет в Интернете.

— А вот нескромный вопрос о тираже…

Тираж около 2000, из которых подписчикам уходит восемьдесят процентов. Нас же ещё покупают Университеты и организации, ну и частные лица, разумеется. Журнал дорогой, но к тому же он не может продаваться в киосках из-за своего содержания.

Извините, если кого обидел.

20 января 2009

История про Давида Маркиша

Собственно, это разговор с Давидом Маркишем в апреле 2002, когда мы говорили с ним для "Независимой газеты".

— О вас говорят как об историческом писателе…

— Это заблуждение. Я написал, по сути, один исторический роман, который по-русски называется "Шуты", который вышел сейчас под другим названием, потому что, меня убедили в этом. Она много раз выходила в разных странах. Это мой единственный исторический роман, потому что я не считаю мой роман о Махно историческим. Для меня блистательный исторический романист это — Алданов. Его трилогия о французской революции блестяща. А манновский "Иосиф и его братья"? Я ведь не могу назвать эту книгу по-настоящему историческим романом. Не потому что Библия не есть исторический роман. Я написал в своей жизни может быть пятнадцать романов. Не помню, сколько на самом деле. Какая разница? Не помню. Я всегда говорю, что я специалист по буквам, а не по цифрам. И из всего, что я написал настоящий исторический роман о евреях при дворе Петра Великого. Книга о Бабеле "Стать Лютовым" никакого отношения ни к историческому роману, ни к романизированной биографии не имеет. В профессии есть всегда верстовые столбы. Это для меня Арман Лану — прекрасный мастер романизированной биографии. Я сам переводил и редактировал какие-то стихи в роман Лану "Мой друг Мопассан". Это замечательный Труая, который брался за биографии русских царей. Что я пытался сделать? Меня интересовала самоидентификация еврея в чужеродной среде. Я уверен вообще, что евреи это люди прохожие. Еврей, где бы он не жил, не задерживается, корни его в чужой почве сомнительны. Он их выдирает, или его гонят. В этом основная причина