Живой Журнал. Публикации 2009 - Владимир Сергеевич Березин

юношески-горячечную статью под названием "Пишите правду!", в которой ни много, ни мало делал обзор современной литературы (замечу в скобках, что на дворе стоял 1953-ий год), она-то наряду с рассказами и была отмечена. Так вот, зачастую начинаем мы со стихов, потом идет проза, и лишь позже писатель приходит к драматургии. Ведь не зря ещё с древних времен драматургия считалась высшим литературным жанром. Нужен громадный жизненный опыт, жизнь прожить — не поле перейти.

Чтобы писать прозу, немного нужно: просто писать правду. Любой человек, взявший перо и бумагу, может убедиться, как это просто и как, оказывается необыкновенно трудно. Попробуйте сами. Даже простое описание… Но простое описание ещё не проза. А пьесе нужна проза. Но не описание. Чем его меньше, тем лучше.

Пьеса хороша тем, что лишена описательности, долгих разъяснений и повторов всё про одно и то же, даёт возможность кратко и просто рисовать героев и происходящее с ними, легко изменять обстоятельства, рисовать события, двигаться, двигаться, в отличие от медленно ползущего романа или повести. Если бы Достоевский писал пьесы (к чему имел, несомненно, склонность), то стал бы мастером не хуже Толстого или Чехова, не тонул бы при всей своей гениальности в многословии, велеречивости, повторах и прочем, что, на мой взгляд, и не только мой, мешает ему на каждом шагу, на любой странице. Был бы более мастером, писателем, нежели он предстаёт во всех своих романах.

А у драмы есть свои секреты: по-иному собирается, обдумывается, отбирается. Фокус в том, чтобы создать героев, столкнуть их, ввести в какой-то сюжет, заставить действовать. Найти героя — первое дело для пьесы. Он сам всё сделает: приведет других, предложит линию поведения, себя покажет. Только следи за ним, подхватывай. Очень увлекательная, в конце концов, работа. Игра.

— Понятно, что драматург, в отличие от прозаика, становится зависим не только от читателя (зрителя), но и от огромного количества "посредников" — режиссеров, актеров, осветителей и даже гардеробщиков. Как складывались ваши взаимоотношения с таким сложнейшим организмом, как театр?

— Случилось так. Чем традиционнее, классичнее писал я свои рассказы, тем более бурно и рвано шла в параллель жизнь. Настал момент, когда ровный "тихий" рассказ уже не отвечал этим ритмам. Нужны были иная форма, иной стиль. Я всегда много читал Шекспира, Чехова, Шоу. Пришла пора обратиться к их опыту. Я сочинил одну пьесу, другую, третью. Так — литературно — ещё без театра завлекла меня драматургия.

Между тем и театр уже соблазнял: в ту пору зажгли Москву "Современник" и Таганка, как было не соблазниться их работой, их успехом. Через заслоны министерств и управлений удалось прорваться только пятой моей пьесе — "Валентин и Валентина". Но она и шуму наделала и автора вывела сразу в "молодые, начинающие". Это была счастливая пьеса: её ставили многие театры, она перешагнула границу, докатилась вплоть до Японии и США. После ранней смерти отца семья жила в крайней бедности, "Валентина" вдруг стала приносить деньги, — совсем чудо!..

Я писал каждую пьесу, видя её напечатанной, в руках читателя. Театр и в первую очередь Олег Николаевич Ефремов сказали мне: так не годится. Пьеса нужна зрителям, нужна артистам. В стенах театра пришлось переучиваться. С этим связаны иногда прямо-таки комические эпизоды.

Театр всё более увлекал, поглощал меня. Я сам влюбился. Во-первых, это была работа: интересная, большая, на нерве. Во-вторых, театр дарил замечательных людей: от Яншина и Тарасовой до Высоцкого и Енгибарова. Театр расширил мой мир, мои горизонты: музыканты, художники, фотомастера, женщины, актрисы, — к ним я вовсе был неравнодушен, и одна актриса, потом другая стали моими женами, родили мне детей. Театр — глубокое море, что говорить, и я плыл в нем, отдавшись целиком, в упоении от него.

Мне повезло. Мои пьесы не разрешало начальство, но их ставили хорошие театры, замечательные режиссеры. Иные "пробивали" годами. Я работал с Олегом Ефремовым, Галиной Волчек, Анатолием Эфросом, Зиновием Корогодским, Валерием Фокиным, Романом Виктюком, Юрием Ерёминым… Всех не перечислишь. За всеми стояли прекрасные артисты. Во МХАТе и "Современнике" даже гардеробщики встречали меня, как родного.

— Многие ваши произведения экранизированы. Как, по-вашему, насколько удачно сложилась кинематографическая судьба Ваших текстов?

— Я почти не работал в кино, не любил его, не верил. Вначале пьесы "Старый Новый год", "Валентин и Валентина", казалось, на экране проигрывают в сравнении с театральными постановками. Повести "Шура и Просвирняк" и "Роковая ошибка" выглядели чуть спрямленными, что ли. Но с годами они странным образом как бы настаиваются, набирают силу и нравятся мне всё больше. А в "Старом Новом годе" есть просто потрясающие актерские удачи. Чего стоит работа Евстигнеева? А Невинный? А Калягин? И только кинематограф способен сохранить всё это. Вот и начинаешь поневоле ценить его.

— Ваше внимание занимали русские классики — Бунин и Чехов. В чем их актуальность для нынешнего читателя? И ещё — сейчас отчетливо заметен интерес к прошлому не только полувековой, но и вековой давности: это ностальгия не по власти, не по социальному строю. Это интерес к человеческим отношениям прежних поколений. Как Вы думаете, что мы можем взять из опыта литературы прошлых времен?

— Чехов и Бунин были и остались прекрасными, блестящими мастерами своего дела. Гениями слова, гениями правды. Они писали кратко, точно, умно, благородно. Похоже. Но при этом у каждого был свой стиль, который мы легко различаем. Он делал того и другого оригинальным, редким. Мало кто так пишет, а если разобраться, никто.

Как же не ценить их, не обращаться к ним снова и снова, находя такое богатство самых разных людей, ситуаций, случаев, полных интереса и правды, безукоризненно-точных, озаряющих душу великим художественным светом, радостью узнавания, умной мыслью, открытием того, чего мы не знали, не доглядели, не поняли в жизни сами. Вот вам и вся актуальность. Вся ценность. Конечно, и темы эти вечные, и герои. И всё живо, актуально, будто про сегодня, про нас. Всё свежо, подлинно. Если мы не совсем дураки, то — пожалуйста — легко различим, о чём нам толкуют, легко отнять пустое, злое, легко взять себе в урок доброе, умное, смешное, трагическое.

…Как это бывает. Детский сад, где находилась моя маленькая сестрёнка, выезжал летом на дачу. В то лето они поехали в Бутово, — то самое, где так недавно кипели страсти (совсем недавно!) В саду была замечательная заведующая, уже очень пожилая, седенькая, неприметная. Но сама доброта, умница. Я с ней дружил. Тем более, что у неё имелась прелестная внучка Саша, моих лет, сама прелесть. Но не об этом. В