Искус - Дарья Промч

Есть там у вас вообще, куда ходить? От кабака до койки, от юбки до другой юбки, от пуповины до свежей землицы? Все эти нелепые отрезки они преодолевают так же неуверенно, как ты теперь? Как медвежата, загнанные цепочкой и хлыстом на задние лапы?

Ты заметно стыдишься меня, пьяную и дикую звезду, вернувшуюся на свой небосвод. Кто-то фотографирует нас у самого выхода, дважды, я привычно вздрагиваю от обрыдшего и подзабытого звука затвора. Никогда не думала, что «затвор» относится к двум вещам на земле – фотоаппаратам и огнестрельному оружию? Едва ли ты способна понять, к чему я. Кто-то фотографирует нас и быстро скрывается за толпой. На улице почти стемнело, привычный мягкий ветер шелестит брошенными окурками и прочим человеческим мусором. Направляемся к такси, я громко напеваю знакомую всем арию, назло тебе, моя дорогая, кому ещё, если не тебе, и натыкаюсь взглядом на ту самую гордую хорватку с молодым денди из самолёта. Они смеются так укромно и свободно, придерживаясь одной тональности, на что способны лишь давно и хорошо знакомые люди, он помогает ей сесть в новёхонький «Форд», позвякивает ключами от чёрного железного коня, она привычно целует его в шею. И ещё чемоданы… одинаковые у обоих. Вот черти.

Всё, что мне удается делать успешно на твоих глазах, филигранно даже – это сменять такси. Тебе и нечего особо будет рассказать обо мне внукам, если вдруг обзаведёшься, зимним долгим вечером у камина. «Она? Ну что она… вот такси меняла мастерски…» – всё, что ты сможешь выдавить из себя, скучная сказка на ночь без главного героя и морали. Внуки заскучают и попросят о мышином короле, и ты с лёгкостью переключишься на крысёныша. Или в память обо мне прочитаешь про льва, отправившегося на поиски храбрости, но так и не нашедшего её ни на одной из сказочных дорог заколдованного леса. Ты ведь не нашла, Паскаль, вот и он пусть не найдёт.

Дорога из аэропорта, выученная мной наизусть за годы скитаний, растянута среди пригородов и неблагополучных районов, ничего примечательного, не о чем рассказать.

– Мы приехали в аэропорт на твоей машине, – ты подаёшь голос, и по сиплому звучанию первых слов становится ясно, скольких усилий стоило тебе произнести их. – Ты не забыла про неё?

– На четвёртый день, Паскаль, Бог создаёт день и ночь, и время знамений. Бог создаёт звёзды, чтобы те светили на землю и отделяли свет от тьмы. Свет от тьмы, Паскаль.

Последняя из забав, что мне осталась: огорошить тебя, ошарашить, загнать в угол. Ты дёргаешься, как подстреленный олень, миг перехода от полного благополучия в кромешное бессилие. На один миг.

– Я подумала, что ты забыла и машина на парковке стоит…

– И взглянул Бог на них. И понял Бог, что это хорошо.

– Мы можем вернуться за ней… – ты не отступаешь, хорошее упрямство, моя школа. – А то что ты одна потом поедешь.

– Паскаль, мой водитель давно отогнал машину к дому, расслабься.

– Точно?

– Точно.

– Хорошо…

– И понял Бог, что это хорошо…

И разделил свет от тьмы, свет от тьмы. Негоже созидающему разделять, некрасиво. Я ощущаю всей своей изнанкой, как охотничья удача оставляет меня, и если это первый признак початого списка грядущих потерь, второго я надеюсь не застать, не дождаться, не оценить всей его весомости и сокрушительности. Эта инерция, с которой мы докатываемся до последней точки условного отрезка нашего пересечения, моментально превращает меня из зачинщика в соглядатая. Эта инерция, моя инертность, шипение шин и полная безвозвратность. Глухая необратимость, с которой мне предстоит познакомиться в полной мере уже довольно скоро и на собственной шкуре. Это стук в мою дверь, показательное выступление, ещё не власть, но уже заявка. Принято к сведению.

Я хороша в началах, они мне удаются, концы – едва ли. Концы сродни алкоголизму и прочим зависимостям, сродни молитвам перед сном – предполагают одиночество, не созданы для разделения (и облегчения тем самым) всевозможных побочных эффектов. Наверное, потому-то я хочу как можно скорее завершить разворачивающийся на моих глазах разрыв, передать тебя поезду с его простецкими запахами и остаться один на один со всем, что мне предстоит прожевать. Прожевать и сглотнуть. Тебе тоже придётся, маленькая моя неудачливая Паскаль, сделать это в одиночку. Мне дальше нельзя с тобой, тебе предстоит совершенно одной оказаться среди затёртых декораций, крошка Паскаль. Хуже: придётся успеть выплакать все слёзы до возвращения, принять свой благопристойный облик и нести его весь этот проклятущий долгий путь. До ямы в неподатливой глинистой почве. Одной, Паскаль. Совершенно одной. Это твой выбор. Твоё решение. И я помогу миру спросить с тебя за него. Насколько это возможно – помогу.

Одной из самых фатальных твоих ошибок, детка Паскаль, было сказать мне «да», вверить мне его, отдать. А потом посметь забрать. Подленько. Гадко. Вероломно. Похоронить свою жизнь под грудой рыбьих внутренностей и присыпать крошкой от битых пивных бутылок – твоё право, исходное право, неотъемлемое. Тут я даже не берусь перечить. А вот забирать у меня моё – недопустимо, чёрт тебя дери. Знаю-знаю, наступает то время, когда все подряд начнут забирать моё, неизбежное время. Но только не ты. И только не сейчас. На этом всё. Прощай.

Часть III

Паскаль

Без тебя я пропаду. Поезд не спал, поезда никогда не спят, как огромные зубастые акулы. Пахло яблоками и плесенью, а вообще, может, и не пахло, может, и это я придумала, я ведь знатная выдумщица, я много понавыдумывала себе за это лето. Прощались холодно и скоро. В полной тишине. Она поцеловала меня в лоб, как целуют покойников и маленьких детей. Я была чем-то средним. Прощались как навсегда, и от этого навсегда – только решительней. Так провожающие прощаются с кораблём, едва видным уже на горизонте. Так жёны не спешат расставаться с уходящими на фронт, но расстаются, будто получили уже похоронку, мгновенное известие о кончине.

Стоило мне зайти в поезд, как она спешно и решительно зашагала к вокзалу, зашагала так упорно и последовательно, как ребёнок переступает пальцем с клавиши на клавишу, впервые оказавшись перед пианино. А потом и вовсе скрылась, исчезла. И я осталась одна, теперь уже по своей воле, по собственной прихоти и действительно навсегда. Оставила одну ту, которой предстоит повстречаться с пустотой и смертью, ту, что просила её проводить. И осталась одна, оставив её.

Действительно чудовищно здесь то, что не случилось ровным счётом ничего, когда она скрылась из зоны