Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

и о том, насколько молодой испанский дворянин превосходил всех мужчин, которых она когда-либо знала. Гиберт виделся с ней реже, Монтсоге — чаще. Надеясь остаться хотя бы одной из его любовниц, Жюли планировала для него браки; он отверг ее выбор и 1 июня 1775 года женился на семнадцатилетней и богатой мадемуазель де Курсель. Жюли писала ему письма с ненавистью и презрением, заканчивая их признаниями в нерушимой любви.128

В пылу страсти ей удалось скрыть ее природу от д'Алембера, который считал причиной отсутствия, а затем смерти Мора. Он принял Гибера в своем салоне, проникся к нему искренней дружбой и лично отправлял запечатанные письма, которые она писала своему любовнику. Но он заметил, что она потеряла к нему интерес, что временами ее возмущало его присутствие. И действительно, она писала Гиберу: «Если бы это не казалось слишком неблагодарным, я бы сказала, что отъезд месье д'Алембера доставил бы мне некоторое удовольствие. Его присутствие тяготит мою душу. Он не дает мне покоя; я чувствую себя слишком недостойной его дружбы и его доброты».129 Когда она умерла, он написал ей «manes»:

По какой причине, которую я не могу ни представить, ни заподозрить, это чувство, [когда-то] столь нежное ко мне…внезапно сменилось отчуждением и неприязнью? Чем я вам так не угодила? Почему вы не пожаловались мне, если вам было на что жаловаться?… Или, моя дорогая Жюли… ты сделала мне какую-то обиду, о которой я не знал, и которую было бы так приятно простить, если бы я знал о ней?… Двадцать раз я готов был броситься в ваши объятия и попросить вас рассказать мне, в чем мое преступление; но я боялся, что эти объятия оттолкнут меня….

Девять месяцев я искал момента, чтобы рассказать тебе о своих страданиях и чувствах, но в течение этих месяцев ты всегда оказывалась слишком слабой, чтобы вынести нежные упреки, с которыми я обращался к тебе. Единственным моментом, когда я мог показать вам, раскрыв глаза, свое опустошенное и обескураженное сердце, был тот страшный миг, за несколько часов до вашей смерти, когда вы так душераздирающе просили меня простить вас…Но тогда у вас уже не было сил ни говорить со мной, ни слышать меня;…и таким образом я упустила, так и не оправившись, тот момент моей жизни, который был бы для меня самым драгоценным — возможность еще раз сказать вам, как вы были дороги мне, как я разделяла ваши страдания и как сильно желала покончить с ними вместе. Я отдал бы все мгновения, которые мне осталось прожить, за тот единственный миг, которого у меня уже никогда не будет, миг, когда, проявив к вам всю нежность своего сердца, я, возможно, вернул бы ваше.130

Крах мечты Жюли помог туберкулезу убить ее. Был вызван доктор Бордю (с которым мы уже встречались в «Сне Дидро о д'Алембере»), и признал ее состояние безнадежным. С апреля 1776 года она не вставала с постели. Гиберт приходил к ней каждое утро и вечер, а д'Алембер покидал ее постель только для того, чтобы поспать. Салон был прекращен, но приходили и Кондорсе, и Суар, и добрая мадам Жоффрен, которая сама умирала. В последние дни Жюли не пускала к себе Гибера, не желая, чтобы он видел, как конвульсии обезобразили ее лицо; но она часто посылала ему записки, и теперь он тоже протестовал: «Я всегда любил вас, я любил вас с первой минуты нашей встречи; вы дороже мне всего на свете».131 Это, молчаливая верность д'Алембера и забота друзей были ее единственным утешением в страданиях. Она составила завещание, в котором назначила д'Алембера душеприказчиком и передала ему все свои бумаги и вещи*.

Ее брат, маркиз де Виши, приехал из Бургундии и убеждал ее заключить мир с Церковью. Графу д'Альбону он писал: «Я счастлив сказать, что убедил ее принять таинства, несмотря на всю «Энциклопедию»».132 Она послала Гиберу последнее слово: «Друг мой, я люблю тебя… Прощайте». Она благодарила д'Алембера за его долгую преданность и просила его простить ее неблагодарность. Она умерла той же ночью, в ранние часы 23 мая 1776 года. Ее похоронили в тот же день в церкви Сен-Сюльпис, как она и желала в своем завещании — «как бедную».

ГЛАВА V. Вольтер Патриарх 1758–78

I. ДОБРЫЙ ГОСПОДЬ

В октябре 1758 года Вольтер купил старинное поместье в Ферни, в графстве Гекс, граничащем со Швейцарией. Вскоре к нему добавилось соседнее сеньоратство Турнэ; теперь он стал законным сеньором и в юридических делах подписывался «граф де Турнэ»; герб красовался над его порталом и на серебряных тарелках.1

С 1755 года он жил в женевском доме Les Délices и с удовольствием играл роль философа-миллионера, который прекрасно развлекался. Но статья д'Алембера в «Энциклопедии» о Женеве, раскрывающая частные ереси ее священнослужителей, подвергла Вольтера обвинениям в том, что он выдал их своему другу. Он перестал быть персоной грата на швейцарской земле и стал искать себе другое место жительства. Ферни находился во Франции, всего в трех милях от Женевы; там он мог надрать нос кальвинистским лидерам, а если католические лидеры в Париже за 250 миль от него возобновят кампанию за его арест, он мог в один час оказаться за границей; тем временем (1758–70) его друг герцог де Шуазель возглавлял французское министерство. Возможно, чтобы уберечься от конфискации при изменении политического ветра, он купил Ферни на имя своей племянницы мадам Дени, лишь оговорив с ней, что она будет признавать его хозяином поместья, пока он жив. До 1764 года Лес-Делис оставался его основным домом; он не торопился переделывать дом в Ферни и, наконец, переехал в него в том же году.

Новый особняк был построен из камня по проекту Вольтера и состоял из четырнадцати спален, которые сеньор приготовил для своего двора. «Это не дворец, — писал он, — а комфортабельный загородный дом, к которому примыкают земли, дающие много сена, пшеницы, соломы и овса. У меня есть несколько дубов, прямых, как сосны, которые касаются неба».2 Турнэ добавил к дому старый замок, ферму,