Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

Сердце Жюли разрывалось от известия о смерти Мора, и тем более от того, что в это время она отдала свою любовь другому мужчине. В сентябре 1772 года она познакомилась с двадцатидевятилетним графом Жаком-Антуаном де Гибером, который отличился в Семилетней войне. Более того, его «Всестороннее исследование тактики» было признано шедевром генералами и интеллектуалами; Наполеон должен был носить с собой копию этого труда, аннотированную его собственной рукой, во всех своих кампаниях; а его «Предварительное рассуждение», осуждающее все монархии, сформулировало за двадцать лет до революции основные принципы 1789 года. Мы можем судить о восхищении, которое вылилось на Гибера, по теме, выбранной для обсуждения в одном из ведущих салонов: «Кто больше завидует матери, сестре или любовнице господина де Гибера?».117 У него, конечно, была любовница — Жанна де Монтсож, самая последняя и самая долгая из его любовных связей. В горькую минуту Жюли сурово осудила его:

Легкомыслие и даже жестокость, с которыми он относится к женщинам, проистекают из того, что он не придает им особого значения… Он считает их кокетливыми, тщеславными, слабыми, лживыми и легкомысленными. Тех, о ком он судит наиболее благоприятно, он считает романтичными; и хотя он вынужден признать в некоторых из них хорошие качества, он не ценит их более высоко, но считает, что у них меньше пороков, чем добродетелей».118

Однако он был красив, его манеры были безупречны, в его речи сочетались содержательность с чувством, а эрудиция с ясностью. «Его беседа, — говорит мадам де Сталь, — была «самой разнообразной, самой оживленной и самой богатой из всех, которые я когда-либо знала».119

Жюли считала, что ей повезло, что Гиберт предпочитал ее собраниям. Очарованные славой друг друга, они развили то, что с его стороны стало случайным завоеванием, а с ее — смертельной страстью. Именно эта всепоглощающая любовь обеспечила письмам Гибера место во французской литературе и среди самых откровенных документов того времени; здесь, даже в большей степени, чем в романе Руссо «Жюли, или Новая Элоиза» (1761), нашло свое живое выражение проторомантическое движение во Франции.

Самое раннее из сохранившихся писем к Гиберу (15 мая 1773 года) показывает, что она уже участвует в его делах. Но ее раздирали угрызения совести из-за нарушения клятвы верности Мору. Поэтому она написала Гиберу, который уезжал в Страсбург:

Ах, mon Dieu! Каким чаром, каким роком вы пришли отвлечь меня? Почему я не умер в сентябре? Я мог бы умереть тогда без… упреков, которые я теперь себе делаю. Увы, я чувствую, что все еще могу умереть за него; нет ни одного моего интереса, которым бы я не пожертвовал ради него…О, он простит меня! Я так много страдала! Мое тело и душа были так истощены долгим пребыванием в печали. Полученное известие о нем повергло меня в безумие. Именно тогда я впервые увидел вас; тогда вы приняли мою душу, тогда вы принесли в нее наслаждение. Не знаю, что было слаще — чувствовать это или быть обязанным вам».120

Восемь дней спустя она записала все свои защитные слова: «Если бы я была молода, красива и очень обаятельна, я бы не преминула увидеть много искусства в вашем поведении со мной; но поскольку я ничего из этого не представляю, я нахожу в нем доброту и честь, которые навсегда завоевали вам право на мою душу».121 Временами она писала Абеляру со всей непосредственностью Элоизы:

Только Ты один во вселенной можешь обладать моим существом и занимать его. Мое сердце, моя душа отныне могут быть заполнены только Тобой…Ни разу не открывалась сегодня моя дверь, чтобы не билось мое сердце; бывали моменты, когда я с ужасом ожидал услышать твое имя, и тогда я сокрушался, что не слышу его. Так много противоречий, так много противоречивых эмоций, и три слова объясняют их: Я люблю тебя.122

Конфликт двух любовей усилил нервное возбуждение, которое, возможно, было вызвано голодом ее надежд на женское воплощение и растущей склонностью к чахотке. Она написала Гиберу 6 июня 1773 года:

Хотя ваша душа взволнована, она не похожа на мою, которая беспрестанно переходит от конвульсий к депрессии. Я принимаю яд [опиум], чтобы успокоить себя. Ты видишь, что я не в силах руководить собой; просвети меня, укрепи меня. Я поверю тебе; ты будешь моей опорой».123

Гиберт вернулся в Париж в октябре, разорвал отношения с мадам де Монтсож и предложил свою любовь Жюли. Она с благодарностью приняла предложение и уступила ему физически — в прихожей своей ложи в Опере (10 февраля 1774 года).124 Позже она утверждала, что это, когда ей было сорок два года, было ее первым отступлением от того, что она называла «честью» и «добродетелью».125 но она не упрекала себя:

Помните ли вы, в какое состояние вы меня привели и в каком, по вашему мнению, оставили? Так вот, я хочу сказать вам, что, быстро вернувшись к себе, я снова поднялся [курсив мой] и увидел себя ни на волосок ниже, чем прежде… И что вас, возможно, удивит, так это то, что из всех порывов, влекших меня к вам, последний — единственный, за который я не испытываю никаких угрызений совести….. Этим отказом, этой последней степенью отречения от себя и от всех личных интересов я доказал вам, что на земле есть только одно несчастье, которое кажется мне невыносимым, — обидеть вас и потерять вас. Этот страх заставил бы меня отдать жизнь.126

Некоторое время она испытывала приступы счастья. «Я постоянно думала о вас, — писала она ему (ведь они держали свою связь в тайне и жили порознь). «Я так поглощена тобой, что понимаю чувства преданного к своему Богу».127 Гиберт неизбежно устал от любви, которая изливалась так обильно, не оставляя никаких шансов на его власть. Вскоре он обратил внимание на графиню де Буфлер и возобновил свой роман с госпожой де Монтсаж (май 1774 года). Жюли упрекала его, он холодно отвечал. Затем, 2 июня, она узнала, что Мора умер по дороге к ней, благословляя ее имя. Она погрузилась в бред раскаяния и попыталась отравиться; Гиберт помешал ей. Теперь ее письма к нему были в основном о Море