Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

амбар, конюшни, поля и леса. В общей сложности в его конюшнях содержались лошади, волы и пятьдесят коров; амбары были достаточно просторны, чтобы хранить продукты его земли и при этом оставлять место для винных прессов, птичников и овчарен; четыреста ульев поддерживали гудение плантации; а деревья давали древесину, чтобы согреть кости хозяина от зимних ветров. Он покупал и сажал молодые деревья и выращивал саженцы в своих теплицах. Он расширил сады и участки вокруг своего дома до трех миль в окружности; там росли фруктовые деревья, виноградные лозы и огромное разнообразие цветов. За всеми этими строениями, растениями и полями, а также за их тридцатью смотрителями он наблюдал лично. Теперь, как и при въезде в Ле-Делис, он был так доволен, что забыл о смерти. Он писал мадам дю Деффан: «Я обязан своей жизнью и здоровьем тому курсу, который я выбрал. Если бы я осмелился, я бы считал себя мудрым, настолько я счастлив».3

Над тридцатью с лишним слугами и гостями, жившими в замке, мадам Дени властвовала неровной рукой. Она была добродушна, но вспыльчива и любила деньги чуть больше, чем все остальное. Она называла своего дядю скупым, он отрицал это; в любом случае он «передавал ей, мало-помалу, большую часть своего состояния».4 Он любил ее в детстве, потом как женщину; теперь он был рад, что она стала его метрдотелем. Она играла в пьесах, которые он ставил, и так хорошо, что он сравнивал ее с Клероном. Эта похвала вскружила ей голову; она начала сама писать драмы, и Вольтеру стоило большого труда отговорить ее от того, чтобы выставлять их на всеобщее обозрение. Ей наскучила деревенская жизнь, и она тосковала по Парижу; отчасти для того, чтобы развлечь ее, Вольтер приглашал и терпел столь длинную череду гостей. Ей не нравился его секретарь Ваньер, но она очень любила преподобного Адама, старого иезуита, которого Вольтер принимал у себя в доме как любезного противника в шахматах и которого он однажды удивил у ног служанки Барбары.5 Однажды, возможно, позволив Лахарпу уехать с одной из рукописей Мастера, Дени так разозлила Вольтера, что он отослал ее в Париж с рентой в двадцать тысяч франков.6 Через восемнадцать месяцев он сломался и умолял ее вернуться.

Ферни стал целью паломничества для тех, кто мог позволить себе путешествие и вкусил просвещения. Сюда приезжали мелкие правители, такие как герцог Вюртембергский и курфюрст Палатинский, лорды, такие как принц де Линь и герцоги де Ришелье и Виллар, знатные особы, такие как Чарльз Джеймс Фокс, собиратели, такие как Берни и Босуэлл, грабители, такие как Казанова, и тысячи более мелких душ. Когда приходили незваные гости, он неубедительно врал: «Скажите им, что я очень болен», «Скажите им, что я умер»; но никто не верил. «Боже мой!» — писал он маркизу де Виллетту, — «избавь меня от друзей; о врагах я позабочусь сам».7

Он едва успел обосноваться в Ферни, как появился Босуэлл (24 декабря 1764 года), еще не остывший от визитов к Руссо. Вольтер прислал сообщение, что он все еще в постели и его нельзя беспокоить. Это лишь слегка обескуражило нетерпеливого шотландца; он упорно продолжал оставаться на месте, пока Вольтер не вышел; они коротко поговорили, после чего Вольтер удалился в свой кабинет. На следующий день, находясь в гостинице в Женеве, Босуэлл написал мадам Дени:

Я должен просить вас, мадам, оказать мне большую услугу от месье де Вольтера. Я намерен иметь честь вернуться в Ферни в среду или четверг. Ворота этого трезвого города закрываются в самый… нелепый час, так что после ужина приходится откланиваться, пока прославленный хозяин не успел осветить своих гостей.

Возможно ли, мадам, что мне будет позволено провести одну ночь под крышей месье де Вольтера? Я выносливый и энергичный шотландец. Вы можете поселить меня в самой высокой и холодной мансарде. Я даже не откажусь поспать на двух стульях в спальне вашей служанки.8

Вольтер велел племяннице передать шотландцу, чтобы тот приезжал; для него найдется постель. Он приехал 27 декабря, поговорил с Вольтером, пока тот играл в шахматы, был очарован английским разговором и ругательствами хозяина, а затем был «очень учтиво поселен» в «красивой комнате».9 На следующее утро он взялся обратить Вольтера в ортодоксальное христианство; вскоре Вольтер, едва не упав в обморок, был вынужден просить отсрочки. Через день Босуэлл обсудил религиозность хозяина с преподобным Адамом, который сказал ему: «Я молюсь за месье де Вольтера каждый день….. Жаль, что он не христианин. У него много христианских добродетелей. У него прекраснейшая душа. Он доброжелателен, милосерден, но очень сильно предубежден против христианской религии».10

Чтобы развлечь своих гостей, Вольтер обеспечивал их едой, мудростью, остроумием и драматическим искусством. Рядом со своим домом он построил небольшой театр; Гиббон, увидев его в 1763 году, описал его как «очень аккуратный и хорошо устроенный, расположенный как раз рядом с его часовней, которая значительно уступает ему».11 Философ смеялся над Руссо и женевскими священниками, которые осуждали сцену как трибуну дьявола. Он обучал не только мадам Дени, но и своих слуг и гостей играть в своих и других пьесах, сам выступал на сцене в главных ролях, а профессиональных актеров охотно уговаривали выступить перед самым знаменитым писателем в мире.

Посетители находили его внешний вид почти таким же очаровательным, как и его разговор. Принц де Линь описывал его, как затянутого в халат с цветочным узором, огромный парик, увенчанный чепцом из черного бархата, куртку из тонкого хлопка, доходившую до колен, красные бриджи, серые чулки, туфли из белого сукна.12 По словам Ваньера, его глаза были «блестящими и наполненными огнем»; тот же преданный секретарь сообщал, что его хозяин «часто промывал глаза чистой прохладной водой» и «никогда не пользовался очками».13 В последние годы жизни, устав бриться, он выдергивал свою бороду щипцами. «Он питал необыкновенную любовь к чистоте и аккуратности, — продолжает Ваньер, — и сам был скрупулезно чист».14 Он часто пользовался косметикой, духами и помадами; его обостренное обоняние страдало от любого неприятного запаха.15 Он был «невероятно худым», с достаточным количеством плоти, чтобы прикрыть кости. Доктор Берни, посетив его в 1770 году, писал: «Нелегко представить себе, что жизнь может существовать в форме, состоящей почти из кожи и костей… Он полагал, что я хочу сформировать представление о… ходьбе после смерти».16 Он назвал