Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

несчастна в своем нынешнем положении, что решила поступить в монастырь. Маркиза предложила Жюли приехать и жить с ней в Париже. Семья возражала, опасаясь, что дю Деффан устроит узаконивание Жюли и тем самым даст ей право на долю в поместье Альбон. Маркиза пообещала, что не станет так обижать своих родственников. Тем временем Жюли поступила в монастырь (октябрь 1752 года), но не в качестве послушницы, а в качестве пансионерки. Маркиза повторила свое предложение. После года колебаний Жюли согласилась. 13 февраля 1754 года маркиза прислала ей странное письмо, о котором следует помнить, оценивая дальнейшие события:

Я представлю вас как молодую леди из моей провинции, которая намерена поступить в монастырь, и скажу, что предложил вам жилье, пока вы не найдете подходящий вариант. С вами будут обращаться вежливо и даже с комплиментами, и вы можете рассчитывать на то, что ваше самоуважение никогда не будет оскорблено.

Однако… есть еще один момент, который я должен вам объяснить. Малейшая хитрость, даже самая пустяковая, если бы вы применили ее в своем поведении, была бы для меня невыносима. Я от природы недоверчив, и все, в ком я обнаруживаю лукавство, становятся для меня подозрительными, пока я не потеряю к ним всякое доверие. У меня есть два близких друга — Формон и д'Алембер. Я страстно люблю их, но не столько за их приятное обаяние и дружбу, сколько за их абсолютную правдивость. Поэтому вы должны, моя королева, решиться жить со мной с максимальной правдой и искренностью…Вам может показаться, что я поучаю, но уверяю вас, что я никогда не делаю этого, кроме как в отношении искренности. В этом вопросе я не знаю пощады».94

В апреле 1754 года Жюли переехала жить к мадам дю Деффан, сначала в каретном сарае, затем в комнате над апартаментами маркизы в монастыре Сен-Жозеф. Возможно, по предложению мадам герцог д'Орлеан назначил ей пенсию в 692 ливра.95 Она помогала слепой хозяйке принимать и рассаживать гостей на салонных собраниях; она скрашивала их приятными манерами, быстрым умом, свежей и скромной молодостью. Она не была красавицей, но ее яркие черные глаза и насыщенные каштановые волосы составляли привлекательное сочетание. В нее влюблялась половина мужчин, даже старый верный кавалер мадам, Шарль-Жан-Франсуа Эно, председатель суда по расследованиям, которому было семьдесят, он постоянно болел и всегда был рубиновым от выпитого вина. Жюли принимала их комплименты с должным вниманием, но даже в этом случае маркиза, вдвойне чувствительная из-за своей слепоты, должно быть, чувствовала, что с ее трона ушло какое-то поклонение. Возможно, к этому примешивался еще один элемент: старшая женщина начала любить младшую с такой нежностью, которую не хотела разделять. Обе были сосудами страсти, несмотря на то что маркиза обладала одним из самых проницательных умов того времени.

Влюбленность Джули была неизбежна. Сначала (?) в молодого ирландца, о котором нам известно только имя Тааффе. Будучи допущенным в салон, он приходил почти каждый день, и вскоре маркизе стало ясно, что он пришел повидаться не с ней, а с мадемуазель. Ее встревожило, что Жюли благосклонно приняла его ухаживания. Она предостерегла Жюли от компрометации. Гордая девушка обиделась на материнский совет. Боясь потерять девушку и желая уберечь ее от скоропалительной привязанности, которая не сулила ничего постоянного, маркиза приказала Жюли не выходить из своей комнаты, когда позвонит Тааффе. Жюли повиновалась, но была так возбуждена ссорой, что приняла опиум, чтобы успокоить нервы. Многие люди в XVIII веке использовали опиум в качестве успокоительного средства. Мадемуазель де Леспинасс увеличивала дозу с каждым новым романом.

Она научилась забывать Тааффе, но ее следующая любовь вошла в историю, поскольку выпала на долю человека, которого мадам дю Деффан приняла с материнской, но собственнической привязанностью. В 1754 году Жан Ле Ронд д'Алембер находился на пике своей славы как математик, физик, астроном и автор «Энциклопедии», о которой говорил весь интеллектуальный Париж. Вольтер в скромной обстановке назвал его «выдающимся писателем века».96 Однако у него не было ни одного из преимуществ Вольтера. Он был незаконнорожденным; его мать, госпожа де Тенсин, отреклась от него, а отца он не видел с детства. Он жил как простой буржуа в доме стекольщика Руссо. Он был красив, опрятен, обходителен, иногда весел; он мог говорить почти с любым специалистом на любую тему, но при этом скрывать свою образованность за фасадом историй, мимики и остроумия. В остальном он почти не шел на компромиссы с миром. Он предпочитал свою независимость благосклонности королей и королев; когда госпожа дю Деффан добивалась его вступления во Французскую академию, он отказался, заверив себя голосом Эно, восхваляя его «Хронологический обзор истории Франции» (1744). В нем была доля сатиры, которая заставляла его остроумие время от времени кусаться;97 он мог быть нетерпеливым, «иногда жестоко холеричным по отношению к оппонентам».98 Он никогда не знал, что говорить или делать наедине с женщинами, но его застенчивость привлекала их, как бы оспаривая действенность их чар.

Когда мадам дю Деффан впервые встретилась с ним (1743), она была поражена диапазоном и ясностью его ума. Ей было тогда сорок шесть, ему — двадцать шесть. Она приняла его как своего «дикого кота» (chat sauvage);99 приглашала его не только в свой салон, но и на частные ужины тет-а-тет; она поклялась, что готова «спать двадцать два часа из двадцати четырех, лишь бы оставшиеся два часа мы провели вместе».100 Именно после одиннадцати лет этой теплой дружбы в их жизни появилась Жюли.

Между родным сыном и родной дочерью существовала естественная связь. Д'Алембер отметил это в ретроспективе:

У нас обоих не было родителей и семьи, и, пережив с самого рождения брошенность, несчастье и несчастливость, природа словно послала нас в мир, чтобы мы нашли друг друга, стали друг для друга всем тем, чего каждому из нас не хватало, стояли вместе, как две ивы, погнутые бурей, но не выкорчеванные, потому что в своей слабости они переплели свои ветви.101

Он почувствовал эту «выборную близость» почти с первого взгляда. «Время и обычаи все зачерствели, — писал он ей в 1771 году, — но они бессильны тронуть мою привязанность к вам, привязанность, которую вы внушили мне семнадцать лет назад».102 И все же он ждал девять лет, прежде чем признаться в любви, а затем сделал это косвенно: в 1763