Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

госпожи Жоффрен. Жоффрена, философы и ученые — по вторникам у мадам Гельвеций, по воскресеньям и четвергам у барона д'Ольбаха, литературные и политические львы — по вторникам у мадам Неккер, и любой из них мог встретиться в любой вечер у Жюли де Леспинасс. Кроме того, существовало множество мелких салонов: у госпож де Люксембург, де Ла Вальер, де Форкалькье, де Тальмон, де Брольи, де Бюсси, де Круссоль, де Шуазель, де Камбис, де Мир-Пуа, де Бово, д'Анвиль, д'Эгийон, д'Гудето, де Марше, Дюпен и д'Эпинэ.

Этих «Юнон» отличала не красота — почти все они были среднего возраста или старше; это был тот комплекс интеллекта, такта, грации, влияния и ненавязчивых денег, который позволял хозяйке собирать женщин с шармом и мужчин с умом, способных заставить собрание или каузери блеснуть остроумием или мудростью, не поджигая его страстью или предрассудками. В таком салоне не было места ни флирту, ни эротическим темам, ни двойным смыслам.81 Каждый мужчина мог иметь любовницу, каждая женщина — любовника, но это было вежливо завуалировано в цивилизованный обмен любезностями и идеями. Платоническая дружба могла найти там признание, как, например, у Дю Деф-фана и Горация Уолпола или у Леспинасса и д'Алембера. По мере приближения революции салоны теряли свою беспристрастную приподнятость и становились центрами бунта.

Салон мадам Жоффрен завоевал самую высокую репутацию, потому что она была самой искусной укротительницей львов среди салонных женщин, допускала больше свободы в дискуссиях и умела, не выглядя деспотичной, не дать свободе выйти за рамки хороших манер или хорошего вкуса. Она была одной из немногих женщин, вышедших из среднего класса и содержавших выдающийся салон. Ее отец, камердинер дофины Марии-Анны, женился на дочери банкира; их первым ребенком, родившимся в 1699 году, была Мария-Тереза, ставшая мадам Жеффрин. Мать, культурная женщина с талантом к живописи, строила большие планы по развитию своей дочери, но умерла в 1700 году, родив сына. Двое детей были отправлены жить к бабушке на улицу Сент-Оноре. Полвека спустя, отвечая на просьбу Екатерины II написать краткую автобиографию, мадам Жоффрен объяснила свой недостаток эрудицией:

Моя бабушка… была очень мало образована, но ее ум был так наблюдателен, так умен, так быстр, что… он всегда служил ей вместо знаний. Она так приятно рассказывала о вещах, о которых ничего не знала, что никто не желал, чтобы она знала их лучше…Она была настолько довольна своей участью, что считала образование излишним для женщины. «Я так хорошо управлялась, — говорила она, — что никогда не чувствовала в нем необходимости. Если моя внучка глупа, знания сделают ее самоуверенной и невыносимой; если у нее есть ум и чувство, она поступит, как я; она восполнит недостаток своим тактом и восприятием». Поэтому в детстве она учила меня просто читать, но заставляла читать очень много. Она учила меня думать и заставляла меня рассуждать; она учила меня разбираться в людях и заставляла меня говорить, что я о них думаю, и рассказывать, как она сама о них судит…Она не могла вынести изящества, которому учат мастера танца; она хотела, чтобы у меня была только та грация, которую природа дает хорошо сложенному человеку».82

Религия, по мнению бабушки, важнее образования, поэтому двух сирот каждый день водили на мессу.

Бабушка позаботилась и о замужестве Мари. Состоятельный бизнесмен Франсуа Жоффрен, сорока восьми лет, предложил выйти замуж за тринадцатилетнюю девочку; бабушка считала, что это хорошая пара, а Мари была слишком хорошо воспитана, чтобы возражать. Однако она настояла на том, чтобы взять с собой брата и присоединиться к месье Жоффрену в уютном доме на улице Сент-Оноре, который ей предстояло сохранить до конца жизни. В 1715 году она родила дочь, а в 1717-м — сына, который умер в возрасте десяти лет.

На той же фешенебельной улице мадам де Тенсин открыла знаменитый салон. Она пригласила туда мадам Жоффрен. Месье Жоффрен возразил: прошлое Ла Тенсин наделало немало шума, а ее любимыми гостями были такие опасные вольнодумцы, как Фонтенель, Монтескье, Мариво, Прево, Гельвеций и Мармонтель. Тем не менее мадам Жоффрен пошла. Она была очарована этими необузданными умами; как утомительны, по сравнению с ними, были купцы, приезжавшие навестить ее стареющего мужа! Ему было уже шестьдесят пять, а она была бальзаковской женщиной десяти лет. Она тоже начала развлекаться. Он возражал, она его переубеждала; в конце концов он согласился председательствовать на ее обедах, обычно молчаливый и всегда вежливый. Когда он умер (1749) в возрасте восьмидесяти четырех лет, обедающие почти не замечали его отсутствия. Один из них, вернувшийся из путешествия, поинтересовался, что стало с пожилым господином, который так незаметно сидел во главе стола. Мадам Жеффрен тихо ответила: «Это был мой муж. Он умер».83

Мадам де Тенсин также завершила свой курс в 1749 году, к ужасу своих привычных гостей. Мы должны снова записать замечание девяностодвухлетнего Фонтенеля: «Такая хорошая женщина! [Она была настоящим синтезом грехов.] Какое беспокойство! Где же я теперь буду обедать по вторникам?» Но он просиял: «Ну, теперь по вторникам я буду обедать у мадам Жоф-френ».84 Она была рада его появлению, ведь он был философом еще до Монтескье и Вольтера, его память простиралась до Мазарина, у него оставалось еще семь лет, и он, будучи плохо слышащим, мог переносить поддразнивания, не обижаясь. Большинство знаменитостей, блиставших за столом Тенсина, последовали его примеру, и вскоре на полуденных ужинах в среду у Жоффрена собирались, в то или иное время, Монтескье, Дидро, д'Ольбах, Гримм, Морелле, Рейналь, Сен-Ламбер и остроумный маленький неаполитанец аббат Фердинандо Галиани, секретарь неаполитанского посла в Париже.

После смерти мужа, несмотря на скандальное противодействие дочери, мадам Жеффрен позволила Дидро, д'Алемберу и Мармонтелю задавать линию и тон дискуссии на своих обедах по средам. Она была патриоткой и христианкой, но восхищалась смелостью и живостью философов. Когда была организована «Энциклопедия», она внесла более 500 000 ливров на ее расходы. Ее дом стал известен как «салон Энциклопедии», а когда Палиссо сатирически изобразил бунтарей в своей комедии «Философы» (1760), он высмеял ее как Сидализу, фею-крестную этой компании. В дальнейшем она просила своих львов рычать повежливее, а дикое красноречие сдерживала сдержанным комплиментом: «Ах, есть кое-что хорошее!»85 В конце концов она отозвала свое постоянное приглашение Дидро, но послала ему набор новой мебели и неудобный роскошный халат.

Она обнаружила, что художники,