Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу - Филип Зиглер

от лютой смерти, от которой умирают англичане» – такую молитву привык повторять шотландский солдат, наблюдая страдания англичан по ту сторону границы. Конечно, его молитвы не помогли, но шотландские историки уделяли Черной смерти так мало внимания, что возникает искушение поверить, будто святой Мунго, святой Ниниан и святой Андрю хотя бы в какой-то степени избавили своих почитателей от страданий, выпавших на долю других, не так хорошо защищенных европейцев. Одним из немногих людей, живших во время чумы, чьи рассказы дошли до наших дней, был Джон Фордун[112]. Он писал: «В году 1350-м была в королевстве Шотландия такая страшная чума и эпидемия среди людей… о какой ни с начала времен, ни в новые времена не слыхал никто из людей, и не было о ней сказано в книгах, чтобы просветить тех, кто придет после. Потому что так сильно показала эта чума свою лютую злобу, что почти трети всех людей пришлось заплатить свой долг природе. Но мало того, по воле Господа это зло вело к такой странной и непривычной смерти, что плоть больных вздувалась и пухла, и они едва могли продлить свою земную жизнь на два дня. Теперь она повсюду, нападает особенно на людей низкого сорта и обычных людей и редко на магнатов. Люди так боятся ее, что из страха заразиться сыновья бегут, как от прокаженных или от ядовитых змей, не смея смотреть, как в муках умирают их родители».

Такое слишком хорошо знакомое описание можно было бы применить к любой другой стране.

Наконец, «Книга Пласкардена», несколько более поздняя хроника, но написанная еще достаточно близко к времени эпидемии, чтобы сохранять некоторый ореол аутентичности, тоже говорит о гибели трети населения и о том, что бедные страдали намного сильнее, чем богатые. «Их охватывал приступ воспаления, и они едва могли протянуть от 4 до 24 часов, – писал неизвестный автор, заключавший более обнадеживающе: – Подлинное средство – это возносить молитвы святому Себастьяну, как это явствует из легенды о его жизни».

Самой поразительной особенностью этих рассказов является повторяющееся утверждение о гибели трети населения. Это достаточно умеренная цифра по сравнению с предположениями хронистов из других стран, чьи оценки смертности могут колебаться от 50 до 90 %, а иногда даже доходить до всего населения. Можно предположить, что средневековые шотландские хронисты подошли к своей задаче с большей трезвостью, которой не нашлось в Англии или у еще более беспечных латинян. Но даже если так, кажется маловероятным, чтобы шотландцы могли быть совершенно свободны от преувеличений. Если их оценки не выбиваются полностью из общеевропейской тенденции, то оценка в треть населения наверняка должна быть слишком высокой. И если это так, тогда Шотландия перенесла эпидемию намного легче, чем Англия и Уэльс.

Интересно также ударение, сделанное на фактический иммунитет к болезни со стороны богатых и могущественных. Бедные везде страдали больше и, говоря в общем, чем выше было положение конкретного человека, тем больше он имел шансов выжить. Взять хотя бы такой пример: по сравнению с 40 % умерших английских приходских священников, среди епископов смертность составила всего 18 %. Однако не было ничего необычного в том, что в бесчисленном множестве случаев богатых купцов и представителей знати, живших в просторных домах, ждала та же участь, что и их менее процветающих соседей. Очевидно, что подобные случаи не могли быть не известны в Шотландии, но подчеркнутое утверждение Джона Фордуна, что «люди низкого сорта и обычные люди» больше других становились жертвами чумы, предполагает, что к северу от реки Твид это различие проявлялось более отчетливо.

При общей более низкой смертности и относительно небольших потерях среди знати и высших слоев общества кажется не столь удивительным, что чума оставила на теле Шотландии такой легкий шрам. Она, похоже, не пошатнула баланса сил между Англией и Шотландией. Хотя в неспособности англичан завоевать долговременный успех, который казался возможным после разгрома шотландцев при Невилл-Кроссе и пленения короля Давида, можно отчасти обвинить нехватку живой силы, возникшую в результате эпидемии. Так или иначе, жажда шотландцев к грабежам и мести на время утихла, и понадобилось несколько лет, прежде чем они полностью восстановили свой энтузиазм в отношении вылазок через границу.

Несмотря на то что осенью 1349 года встречались случаи заболевания чумой к северу от границы, в целом шотландская зима, вероятно, остановила эпидемию. До определенной степени это можно объяснить нежеланием крыс в сильный холод менять место жительства, однако не похоже, чтобы зима сильно препятствовала распространению Черной смерти в других странах. Какой бы ни была причина, затишье оказалось недолгим. Весной 1350 года чума снова пришла в движение и быстро накрыла всю страну. К концу того года вся Британия была заражена, как и вся Европа, да и все северные страны примерно в то же время. На всем континенте, за исключением немногочисленных счастливых «карманов», трудно было найти деревню, не затронутую эпидемией, и едва ли нашелся бы человек, избежавший потерь среди друзей и родных. Весь континент погрузился в траур. Миллионы свежих могил стали зримым мемориалом, но эту цену платили не только мертвые. Выжить после Черной смерти не значило выжить без потерь. Безусловно, потрясение, которое она произвела в сознании людей, в определенном смысле было даже более значимым, чем страшный урожай тел, который она собрала среди них.

Глава 13

Чума в средневековой деревне

Голая статистика не в состоянии сформировать адекватную картину Черной смерти. То, что 48,6 % приходских священников какой-то епархии умерли с апреля по сентябрь 1349 года, это впечатляющее, но несколько бесцветное представление, которое само по себе не дает живого впечатления о страданиях людей. Смерть четверти, трети или даже половины населения поражает, но эти цифры не дают верного представления, что означала такая резкая депопуляция для тех, кто выжил. В каждой стране значительное большинство тех, кто выжил, и тех, кто умер, были деревенскими жителями, существование которых зависело от сельского хозяйства.

Академический историк, даже если он относится к ней без презрения, справедливо не доверяет реконструкции истории, проделанной с помощью воображения сочинителями исторических романов. Тем более необходимо в высшей степени обоснованной причины для внесения в книгу, подобной этой, любой детали, не имеющей соответствующего документального подтверждения. Но если нужно действительно понять влияние Черной смерти, необходимо изучить, как она вела себя в маленьком деревенском сообществе, и сделать попытку воссоздать атмосферу, которую создала и оставила после себя. Чтобы это стало возможным, недостаточно знать о какой-то одной деревне. Только сложив вместе отрывочные куски подтвержденного материала, можно выстроить внятную картину,