Пламя возмездия - Биверли Бирн

Франсиско показал на свой саквояж.

– Это все, что у меня осталось, я это принес… Ведь и эти русские тоже пожелали изъять свои депозиты… Я не в состоянии покрыть изъятие депозитов из своих частных средств. Его лицо посерело. Управляющий каким-то чудом сумел сдержаться и не позволить ругательству сорваться с его языка. Трудно было работать с этим идиотом, который ничего не петрил в банковском деле. Наверное, следует подумать о том, как сменить работу, иначе… Я не имел ввиду все резервы банка, дон Франсиско. Речь шла лишь о необходимых для операций запасах. К завтрашнему дню я сумею обеспечить доставку наличных, но сейчас, за полчаса до закрытия, я просто не мог ничего придумать. – Он взглянул на висевшие на стене часы. – Даже не полчаса, а двадцать пять минут. Дон Франсиско, пожалуйста, – управляющий показал на вализу.

Франсиско отдал ему в руки тяжелую вализу с деньгами.

– Да, да, конечно. Вот, берите. Но почему, почему все эти женщины пожаловали сюда сегодня, они что…

– Может быть, вы сможете узнать причину и сообщить мне, дон Франсиско? Извините, теперь я должен отнести деньги кассирам.

Франсиско наблюдал, как он распределял деньги между тремя служащими, стоявшими за длинной стойкой. Перед каждым из них лежала толстая пачка банкнот. После того, как очередная клиентша была обслужена, в столбике цифр на разлинованном листе бумаги появилась новая строчка. Кассиры явно медлили, скрупулезно записывая суммы. Франсиско предположил, что им было дано указание не торопиться, и оно, судя по всему, исходило от управляющего. Надо было во что бы то ни стало дотянуть до закрытия.

Но оттяжка есть оттяжка. Главное заключалось не в этом. Одному Богу было известно, что заставило этих женщин, подобно стае птиц, налететь на банк. И это еще не все – ведь они расскажут об этой истории с банком своим мужьям! Боже, это же ведь катастрофа! Он знал очень многих сеньор, стоявших в этой очереди. Несколько человек были даже подружками его Беатрис. Отсутствие жены вызывало у Франсиско досаду. Может быть Беатрис, окажись она сейчас здесь, могла бы быть полезной? Она бы обратилась к этим женщинам, выяснила бы, где они наслушались всех этих сплетен, попыталась бы хоть как-то вразумить их. Но ее в Кордове не было, она и на этот раз уклонилась от выполнения своего долга жены и околачивалась сейчас в этой Англии, вместо того, чтобы оставаться дома и помогать ему.

Где-то зазвенел колокольчик – половина второго – время закрытия банка. Все кассиры захлопнули окошечки и заперли ящики столов с разграблявшейся наличностью.

Довольно много женщин толпились в клиентском зале банка, судя по всему, это были те, до кого не дошла очередь, и уходить отсюда без денег они не собирались, продолжая стрекотать, как сотня сорок, да нет, не сотня, а целая тысяча. В этой пестрой толпе сновал управляющий, убеждая их, что-то доказывая, уверяя их, что банк завтра, как обычно, в половине девятого, откроется, и работа с вкладчиками будет продолжена и, коли они желают изъять свои вклады, то смогут сделать это завтра. Но зачем, задавал он вопрос. Какой в этом смысл? Насколько ему известно, «Банко Мендоза» собирается повысить процентные ставки… А что до всех этих слухов, так это слухи, и не более того.

Через приоткрытую дверь управляющий бросил полный мольбы взгляд – он призывал Франсиско, скрывавшегося в его кабинете, выйти в зал. Франсиско отлично понимал, что тот очень в нем нуждался. Ведь присутствие владельца, по крайней мере, человека, который здесь считался владельцем, способно отрезвить этих потерявших рассудок вкладчиц, убедить бедных женщин, что ничего страшного не происходило. Но мысль о том, чтобы лицом к лицу встретиться с этими гарпиями, заставляла его дрожать от страха.

Франсиско, хлопнув дверью кабинета, направился к запасному выходу. Оказавшись в переулке позади здания банка, он почувствовал, как его желудок взбунтовался. Франсиско остановился, взялся рукой за стену и его вырвало. Он стоял, нагнувшись, и страшные судороги потрясали его тело, и его рвало, пока желудок не избавился от всего, что в нем было.

Холмы в районе Сан-Хуана

4 часа дня

Сестра Палома постучалась в дверь матери-настоятельницы и, не дожидаясь ответа, зашла.

– Вы желали видеть меня, Мать моя?

– Да, девочка моя, присядь.

Палома уселась на стул, стоявший у стола, за которым сидела пожилая монахиня и что-то писала. Она дописывала письмо, наконец, закончив его, она размашистым росчерком поставила свое имя, потом переключила внимание на сестру Палому.

– Ты подавала сестре Магдалине пищу?

– Да, Мать. Этой чести я удостаивалась в течение многих месяцев.

– Но повар доложил мне, что пища так и возвращается на кухню нетронутой. Это так?

Палома кивнула.

– Да, это так. Я все время советую святой сестре поесть, но она меня не слушает. Она очень слаба, Мать, и я даже в темноте смогла разглядеть, как она худа. Я думаю, она наложила на себя епитимью.

– Епитимья это одно, – строго заявила настоятельница. – Самоубийство – нечто другое. Оно – грех. Сколько это уже продолжается?

– Со времени визита Его Преосвященства, – объяснила Палома. – С тех пор, как он велел запереть ее в келье, она отказывается от пищи.

Настоятельница тяжело вздохнула. Когда это дивное создание появилось в ее общине с правом жить вне ее, что оговаривалось ее особым статусом, на который дал благословение Его Преосвященство, мать-настоятельница уже тогда знала, что ни к чему хорошему это привести не может. Сегодня же это дитя превратилось в женщину, вероятно, даже святую, но прежние проблемы остались. Дело в том, что сестра Магдалина не обязана была подчиняться матери-настоятельнице, как остальные монахини. Она подчинялась непосредственно епископу, считаясь, однако, принадлежностью обители. И умри она при каких-нибудь загадочных обстоятельствах, например, от истощения, ответственность ляжет на обитель, то есть на нее, настоятельницу. Монахиня еще раз пробежала глазами только что написанное письмо, затем придвинула листок к себе и быстро дописала слова постскриптума – «Пожалуйста, срочно приезжайте, Ваше Преосвященство. Дело весьма срочное». Затем, поставив внизу свои инициалы, сложила листок.

– Насколько мне известно, Палома, завтра ты должна отправляться в Сан-Хуан покупать материю для новых ряс?

Маленькая монахиня энергично закивала. Она не была связана обетами, запрещавшими ей выход в мир, но возможностей выйти в мир было очень немного, и она с нетерпением ждала, когда одна из них представится.

Мать-настоятельница улыбнулась.

– Ты еще жаждешь полетать свободно, маленькая голубка? Тогда ты сможешь бывать в Сан-Хуане, когда пожелаешь.

– Оставить обитель? Что вы? О, Мать, не говорите мне об этом. Я бы не смогла вынести и дня без нее. Я…

– Тише, тише, не волнуйся. Я ведь лишь задала вопрос и ничего не утверждала. А теперь насчет завтрашнего дня. Прежде чем ты отправишься в Сан-Хуан, зайдешь ко мне, у меня будет письмо, ты должна будешь отнести его к епископу во дворец и дождаться ответа. Все это строго между нами, Палома. В Сан-Хуане сейчас очень и очень неспокойно. И ты не должна создавать для них новых проблем и загадок.

Четверг, восьмое июля 1898 года

Лондон, семь часов утра

Чарльз быстро шел по утреннему Лондону. Когда он сворачивал в узкую Бэзил-стрит, часы на близлежащей церкви пробили семь раз. Найтсбридж была совершенно безлюдной. Единственным человеком был извозчик, усердно драивший колесо грузовой кареты, доставлявшей товары от Харродса. Это было в двух шагах от дверей дома Тимоти.

Взбежав по небольшой, в несколько ступенек, лестнице, он торопливо постучал. Горничной, которая явилась на его стук, было лет четырнадцать-пятнадцать, не больше. В измятом фартуке и с тряпкой в руках, которой только что вытирала пыль, она удивленно уставилась на Чарльза.

– Да?

Отвратительная прислуга. Его Сара никогда бы не позволила горничным так обратиться к гостю, даже к очень раннему.

– Меня зовут Чарльз Мендоза. Я желаю видеть моего брата.

Девушка посмотрела на него несколько нахально.

– Мистер Мендоза еще спит.

– Очень хорошо. Так разбудите его.

Чарльз попытался зайти в дом, но эта девчонка и не подумала посторониться. Глядя через ее плечо, он заметил Харкорта, дворецкого Тима, идущего к ним через холл, и спешно натягивавшего на ходу фрак.

– Кто там, Флосси?

– Какой-то джентльмен, мистер Харкорт. Спрашивает мистера Мендозу.

– О, извините, сэр, мистер Мендоза… – ах, так это вы, Чарльз. Простите, не узнал вас. Флосси, почему ты не сказала, что это мистер Чарльз? Входите, прошу вас.

Чарльз отдал дворецкому шляпу, а портфель отдавать не стал.

– Благодарю вас, это я беру с собой. Будьте добры, разбудите моего брата и скажите ему, что я здесь. Это очень срочно, иначе я не стал бы беспокоить его так рано.