Скажи мне шепотом - Мерседес Рон

хочет по утрам заниматься спортом. Но когда по коридорам поползли слухи, что мой отец уже не так богат, как раньше, их уже было не остановить.

Постаравшись стереть из памяти насмешливые лица, я оседлала велосипед.

На секунду я остановилась понаблюдать, как черные тучи, которые еще недавно казались такими далекими, без промедления надвигались на Карсвилл. Они закрывали мирное голубое небо, превращая его в нечто зловещее.

Впрочем, меня это не волновало.

Я села на велосипед и принялась крутить педали.

Наш район располагался примерно в пятнадцати минутах ходьбы от центра, а в получасе езды на велосипеде – от школы. Но я решила отправиться в противоположную сторону. По дороге, которая не вела ни к чему хорошему. По дороге, которая приводила к тысячам грустных воспоминаний. Тех самых, которые могли принести только вред, потому что… господи боже, восемь лет назад все наши жизни испортились навсегда.

Я до сих пор помнила, как начинался тот день. Ничего не предвещало беды. Учитывая, конечно, что ранее мы с Тьяго обнаружили, что у наших родителей интрижка.

Поначалу мне было очень странно видеть, как мать целует другого мужчину, но гораздо более странным казалось наблюдать, как она возвращается домой и как ни в чем не бывало целует отца. Как будто ничего не происходило.

Когда тебе десять лет, ты многого не понимаешь. В таком возрасте ничего не сравнится с ощущением, что у тебя есть старший друг.

– Давай, принцесска! – крикнул Тьяго и силой потянул меня за руку, чтобы помочь забраться в наш домик на дереве.

Мы обживали его уже два дня. Принесли три скамейки, столик, несколько игрушек: телескоп Тейлора, чтобы наблюдать за звездами, воздушного змея, которого смастерил Тьяго, и три моих любимых куклы.

Я залезла наверх и уселась, свесив ноги. Домик на дереве на самом деле располагался довольно высоко. Если бы кто-то упал оттуда – смерть получилась бы мгновенной.

– А где Тейлор? – поинтересовалась я.

– Он еще болеет. Мама не разрешает ему выходить на улицу.

Тейлор до сих пор болел после того, как объелся сладостями. Мы вдвоем мастерили лестницу, чтобы подниматься в убежище, как называл его Тьяго, хотя мне больше нравилось название «домик на дереве».

– Ты можешь всегда сюда приходить, когда тебе грустно. Здесь никто тебя не найдет. К тому же… взрослые не сумеют сюда забраться, – очень уверенно заявил он.

Я помогала соседу с лестницей, когда мы услышали смех и оба посмотрели вниз.

Там увидели мою мать и его отца.

Я собиралась окликнуть их, Тьяго закрыл мне рот ладонью и жестом велел молчать.

Я непонимающе уставилась на него. Впрочем, не потребовалось много времени, чтобы до меня дошло, почему нас никто не должен видеть: Тревис Ди Бьянко привлек к себе мою мать и поцеловал в губы, да так, что у меня глаза едва не выпали из орбит.

Я посмотрела на Тьяго, который отвернулся в другую сторону, а потом снова на свою мать.

– Нас здесь могут увидеть, – слегка отстранившись, заметила она.

– Иди ко мне… мы уже неделю не трахаемся, я с ума сойду.

Так я в первый раз в жизни услышала глагол «трахаться». Мне хотелось бы узнать его в более взрослом возрасте. Особенно учитывая, что речь шла о моей матери.

– И где там эти дети? – спросила мать, оглядываясь, пока Тревис целовал ей шею и задирал платье.

– Надеюсь, что где-то далеко, – ответил он.

За этой фразой последовали поцелуи, стоны и звуки, которые до того момента для меня ничего не значили, но в тот день обрели новый смысл.

Тьяго потянул меня, вытащил наушники и вставил их мне в уши.

– Послушай эту песню, она мне напоминает о тебе, – с напряженной улыбкой предложил он.

Я ничего не понимала, но позволила музыке заглушить доносящиеся снизу звуки. Позволила мелодии смягчить страх, который охватил меня, хотя я не очень понимала, что происходило и почему мне страшно.

В голове зазвучала «Ain’t No Mountain High Enough» в исполнении Марвина Гейва и Тамми Террел, возвращая меня в реальность.

Не отдавая себе отчета, я уехала дальше, чем планировала, и в результате оказалась на незнакомой дороге. Под ту же песню, что когда-то давно изменила наши жизни, я все крутила и крутила педали. Темное небо прорезала молния, заставив меня содрогнуться.

Зачем я собралась туда?

Что за приступ мазохизма?

– Пообещай мне, что ты ничего не скажешь! Пообещай! – говорил Тьяго, с силой сжимая мои плечи.

Я смотрела на него с сомнением.

– Но ведь… – начала я, но он перебил:

– Если наши родители узнают, они расстанутся. Ты этого хочешь?

– Нет! Конечно, нет! – ответила я раздраженно и попыталась высвободиться, но Тьяго только сжал меня еще крепче. – Отпусти меня, Тьяго!

– Обещай! – с нажимом потребовал он.

– Хорошо, обещаю.

Он отпустил меня, дав больше пространства. Я потерла плечи, которые он слишком сдавил, сделав мне больно, и все-таки расплакалась.

Тьяго стало стыдно.

– Прости. Но ужасно важно, чтобы ты никому не говорила.

– Но мой отец должен знать… – произнесла я через секунду, думая, что Тьяго будет спорить со мной.

Я чувствовала, что разом выросла, как будто на меня вылили ушат холодной воды и перенесли в мир взрослых, где не было больше розовых очков, где моя мать не любила моего отца, где отец Тьяго не любил его мать. И ведь все они дружили! Даже десятилетняя девочка понимала, что это плохо.

– Зачем? Зачем ты хочешь, чтобы он узнал? Чтобы ему стало грустно? Чтобы они по твоей вине поссорились? Чтобы правда разрушила их брак?

Я ни в чем не была виновата, но Тьяго ужасно рассердился, пришел в бешенство. Когда смогла отвлечься, поняла, что он сердился не на меня, а на своего отца, но вымещал зло на ком мог – в тот момент на мне.

Я обещала не раскрывать рот, но с каждым днем чувствовала себя все более виноватой. Я видела, как отец беспокоится, как мать все больше отдаляется. А еще – что она стала красивой как никогда. Я прекрасно помню, какие платья она носила в тот период, какая модная у нее была прическа, как ярко она красилась.

– А что это за красивый браслет? – спросил ее однажды отец, когда мы втроем завтракали.

Я рассмотрела маленькие жемчужины, обрамленные золотом, и спросила себя, а когда мне можно будет носить что-нибудь столь же красивое.

Вопрос отца был совершенно невинным, но мать тут же начала защищаться.

– Ты опять начинаешь допрос, Роджер?

Отец положил приборы на стол и сердито