Из Курска в Рим. Воспоминания - Виктор Иванович Барятинский

занимал, между проч<им>, вопрос колонизации Кавказа. Его мысль была заселить разные части подвластного ему края выселенцами из Европы, могущими приложить к Кавказу более развитую культуру и принести пользу своими знаниями и опытностью по части агрономии, виноделия, садоводства и пр. Привожу здесь выписку из его письма к Государю по этому предмету. «Возвратите, Государь, Востоку национальности, вышедшие из его недр; они дадут ему узреть его собственный свет, укрепленный цивилизацией Запада. Здесь более, чем где—либо, можно применить к разным народам Европы столь часто повторяемое сравнение о пчелах, создающих в своих ульях мед, собранный с разных цветов. Кавказский перешеек своей религией и географическим положением соответствует своим историческим указаниям: он призван перенести свет цивилизации и христианской нравственности до крайних пределов Востока. На России лежит обязанность облегчить ему эту миссию. Нужно приступить к колонизации Кавказа в самых больших размерах, применяя ее к местности т. е. всякий участок земли должен получить колонистов, привыкших к его культуре. Вы, таким образом, избегнете потери времени, необходимого, чтобы повести край к быстрому преуспеванию. Старое общество не нуждается в обучении; оно передвигается со всеми своими познаниями и обычаями. Представьте полную независимость национальности и культа, особенно до заселения гор и Закавказья. Пусть обращают внимание лишь на полезные качества колониста. Северная часть Кавказа, само собою, должна быть заселена русскими; но западные горцы (т. е. горцы Западной Европы?)[576] более соответствуют Дагестану, чем обитатели наших равнин. Человека превращается в горца лишь веками; нужно несколько поколений, чтобы создать людей, привычных производить вино, шелк, рис или марену[577] и т. п. Одним словом, чтобы обрабатывать плодоносные земли Кавказа необходимо поощрять переселения с самым внимательным применением к качествам земли. В несколько дней пар, вооруженный всеми облегчениями, соединит центр этих областей с остальным просвещенным миром, а электрическая проволока уже устранила жестокость расстояний и разлуки[578]».

Спустя несколько лет, а именно в 1877 году, во время Турецкой войны, мы ездили к нему часто в Деревеньки и он приезжал в нам в гости в Груновку. Можно себе представить, с каким напряженным вниманием он следил за совершающимися на театре войны событиями. Он получал беспрестанно пространные, в несколько сот слов, телеграммы то от самого Государя, то от Главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича.

Мы читали с жадностью в газетах подробные описания блистательных дел с самого начала кампании, переход через Дунай, быстрое наступление наших войск, завладение с боя Шипкинским проходом и занятие генералом Гурко[579] южных скатов Балкан и Казанлыка[580]. Я помню, что все эти успехи нашего оружия приводили меня в восторг и мне казалось, как и многим, что можно было ожидать скорого беспрепятственного шествия наших войск до самого Константинополя.

Но мой брат не увлекался этими известиями, казался озабоченным и даже бывал в мрачном настроении духа. Он часто повторял: «Мне не нравится эта растянутая линия» и спрашивал себя: «Обеспечены ли наши фланги?». Он знал состав нашей армии, действующей в Европейской Турции и с самого начала войны твердо держался того мнения, что нужно послать за Дунай вдвое против того числа войск, которые решено было туда назначить.

Опасения его, к несчастью, вполне оправдались и мы, как громом были поражены о первом деле под Плевной, затем о втором и, наконец, о третьем отражении наших штурмов, которые причинили нам бесчисленные потери, изменили совершенно ход действий и заставили двинуть из Петербурга в Турцию весь гвардейский корпус.

Огорчению брата моего, когда он узнал об этих прискорбных событиях, не было предела и, конечно, нельзя сомневаться, что, если бы он получил назначение главнокомандующего армией в эту войну, подобная ошибка не могла бы случиться[581].

Жена моего брата, Елизавета Дмитриевна[582], живущая с ним в Деревеньках, имела своего рода деятельность так же, можно сказать, кипучую. Село Деревеньки находится очень недалеко от усадьбы и она почти целые дни проводила в нем, занимаясь то устроенною школой, то детским приютом, больницей и пр.

Можно было ее видеть ее во все часы дня быстро ходящую по пыльным улицам села в коротком черном платье, в соломенной черной шляпке, сама смуглая с большими, черными, полными жизни глазами, черными волосами, сопровождаемая одним из линейным казаком, без которых муж ее никогда в село не пускал. Заходила она то в избы к мужикам, то в больницу, где она имела попечение за больными и сама перевязывала им раны.

Она устроила так же в Деревеньках, в нанятой ею избе помещение вроде приюта, с нарами для богомольцев. Эта мысль ей пришла при виде беспрестанно тянущихся по столбовой дороге верениц, большей частью престарелых, оборванных паломников, мужчин и женщин, направляющихся на поклонение мощам в Киев и другие святые места. В Деревеньках они находили ночлег и пищу, а в случае болезни и даровую помощь врачебную. Разнесшаяся всюду об этом заведении молва привлекала огромное стечение народа, что не могло не породить много злоупотреблений и обманов.

Благодеяниям ее не было границ. Я помню, как в первый же год пребывания их в Деревеньках, ожидались гости из Петербурга и брат приказал ключнице—англичанке приготовить несколько комнат, поручив ей устроить всё как можно лучше.

Ключница в большом смущении возразила ему, что в доме недостаточно кроватей. «Как недостаточно? Мы выписали из Петербурга и Москвы более 50—ти кроватей для гостей со всеми принадлежностями». — «Княгиня (был ответ) приказала отнести десятка два или три в деревню для больных».

Другой раз я приехал с женою в гости в Деревеньки и мы застали брата Александра в большом волнении, и он встретил нас со следующими словами [...][583].

Несмотря на все эти ее странности, он не мог не признавать в ней необыкновенно высоких качеств души и часто восторгался ими, ставя эти проявления выше общепринятых идей о приличии и рутинных светских понятий.

В одно из частных посещений села Деревеньки она увидела на улице мальчишку лет трех или четырех, грязного, запыленного, по—видимому совершенно покинутого на произвол судьбы и в самом плохом состоянии здоровья вследствие небрежности и отсутствия всякого за ним ухода. Она остановилась, навела справки и узнала, что он был круглый сирота и что никто о нем не заботился. Она его взяла с собою в дом, показала доктору, который объявил, что он находится в крайней степени рахитизма; ноги у него покривились и ребенок не мог остаться в живых, иначе как если сейчас же не примутся за самый бдительный и постоянный за ним