Из Курска в Рим. Воспоминания - Виктор Иванович Барятинский

меня радушно и с большими почестями.

Он отвел мне в близлежащем господском доме две комнаты и угостил хорошим ужином, что было весьма приятно после продолжительной езды при совершенном отсутствии гостиницы. Дом был большой, но одноэтажный, весьма удобно расположенный и в нем были видны следы долговременного пребывания прежних времен — много картин, семейных портретов и пр.

Большое и богатейшее имение Мошна, принадлежавшее графине Браницкой (племяннице Потемкина)[557], перешло в приданое дочери ее, при замужестве с Михаилом Семеновичем Воронцовым, и оба, покойный фельдмаршал и княгиня очень любили это место.

На другой день утром управляющий пришел ко мне и предложил показать усадьбу, парк и пр., и мы сели в маленький соломенный экипаж, запряженный парой прекрасивых, рьяных лошадок. Кучер был в малороссийском костюме с высокой шапкой.

Я никак не ожидал увидать такие великолепные виды. Огромный парк расположен на высоких холмах и состоял из вековых дубов; оттуда открывается пред глазами неизмеримое пространство с равнинами, среди которых протекает величественный Днепр, и множество сел с куполами, колокольнями и рощами.

Я должен был сознаться, что ничего подобного не видел во внутренних губерниях России. Горы мне показались выше всех, виденных мною в этих полосах и парк самым обширным изо всех мне известных. Он весь был обнесен высоким частоколом, и в нем до тысячи ланей.

Несколько лет перед тем, на весьма живописном пункте, обнимающем огромный кругозор, Воронцовы выстроили большой дворец в итальянском вкусе. Он был окончательно не меблирован, и в нем никто еще не жил. Он отличался тем, что в средине здания была огромная передняя (hall), из которой поднималась лестница в верхние этажи. В каждом из последних над этим hall были устроены галереи, в которые вели двери из внутренних комнат.

Постройка казалась прочною и долговечною.

На одном из самых возвышенных холмов парка воздвигнута высокая башня, сколько помню в память Турецкой кампании 1828–1829 гг., в которую князь Воронцов осаждал и взял Варну. С этой башни был вид очаровательный и я был в восторге от этого прекрасного имения[558].

Я выехал из Мошни на другой день и прибыл в Смелу около 5—ти часов вечера. Ямщик привез меня прямо к господской усадьбе и, повернув во двор, я увидел отъезжающего от подъезда господина на дрожках с подвязанным глазом. Он с удивлением посмотрел на незнакомого ему путешественника. Мне пришла мысль, что это мог быть сам владелец имения, и, действительно, оказалось, что это был граф Алексей Алексеевич Бобринский.

Я вышел из своего экипажа и, подошедши к нему, извинялся, что, не будучи им приглашен, я решился к нему приехать, и объяснил, что я по пути желал иметь понятие об его имениях, известных в России, как образцовых. Он очень любезно меня принял, вспоминая, как он был знаком со всем моим семейством, и тоже о г. Dupan, бывшем гувернером при его старших сыновьях Александре и Владимире после того, как он исполнял ту же обязанность при моих братьях Александре и Владимире.

Этот Бирай был главным сотрудником графа Бобринского при введении им неизвестного до того в России свекло—сахарного заводства. Граф просил меня войти в дом и приказал отвести мне комнаты.

Дом, не отличающийся никакой особенной архитектурой, двухэтажный и очень длинный, стоит в большом саду, но видно, что главное внимание владельца было обращено на заведения, приносящие пользу и доходы; огромный сахарный завод с принадлежащими ему бесчисленными зданиями стоит недалеко от усадьбы. Сколько помню, он был переделан из большого барского дома времен Екатерины II.

Я узнал, что младший сын графа Лев Алексеевич жил у отца со своею женою, урожденною Золотаревой и вдовою Абазы[559]. Он ко мне сейчас же пришел, и я его увидел в первый раз после осады Севастополя, куда он приезжал, будучи юнкером и, где был ранен в вылазке протии французов.

Вскоре после моего приезда меня позвали обедать. Старая графиня, столь известная в Петербургском обществе и бывшая в очень хороших отношениях с моей матерью, прелюбезно меня приняла. Я провел с ними весьма приятный вечер.

Они уже несколько лет перед тем оставили Петербург и жили безвыездно зиму и лето в своем имении. Они перенесли с собою в деревню все привычки самой утонченной столичной жизни. Дом был прекрасно устроен и с большим вкусом и комфортом, тоже и комнаты для гостей, что было особенно приятно после путешествия вроде того, которое я в этот день совершил.

Граф Бобринский был известен во всей России, как один из самых лучших и просвещенных агрономов; он принес своим примером и содействием большую пользу всему краю, и в Киеве на одной из площадей воздвигнут ему памятник.

Сын его приезжал ежегодно на несколько месяцев в Смелу, чтобы помогать своему отцу, и занимался особенно частью садоводства, которое у Бобринских доведено до совершенства. На зиму Лев Алексеевич уезжал обыкновенно с женой в Рим.

К сожалению, будучи вынужден возвратиться ранее чем я думал, в Одессу, я не успел осмотреть поля и леса, в которых тоже заведен образцовый порядок.

На следующий день, простившись с приветливыми хозяевами, я отправился по направлению к Корсуне.

День был знойный и езда очень утомительная. Я надеялся доехать до наступления ночи, но в расчете своем ошибся.

Мы приехали в огромное местечко Корсунь в двенадцатом часу ночи. Проехав всё селение, мы приближались к усадьбе князя Лопухина, где в полумраке можно было рассмотреть огромный сад с богатою растительностью. Ночь была восхитительная, на безоблачном небе сверкали звезды; при этом была полная тишина: настоящая украинская ночь.

Экипаж остановился у больших ворот с башнею готической архитектуры, которые были заперты. В то же самое мгновение при прекращении движения колес вдруг послышались разные звуки летней деревенской ночи: жужжание бесчисленных сверчков, отдаленный лай собак; и, к моему крайнему удивлению до меня ясно доходили из густой зелени господского сада звуки оркестра, играющие разные танцы. Я вспомнил тогда, что оркестр князя Лопухина славился во всей южной России, как один из лучших в тех странах, но я, конечно, не мог дать себе отчета в том, что могло происходить в незнакомой мне усадьбе в такое позднее время дня.

Я не решался въехать, но, узнав от сторожа, что хозяева находились дома, я отправил моего повара Федора, поручив ему осторожно осведомиться можно ли мне было, незваному господину рискнуть въехать