Из Курска в Рим. Воспоминания - Виктор Иванович Барятинский

поражала всех своей скромностью. Когда обер—церемониймейстер указал ей место, которое следовало ей занимать, т. е. первое, в качестве жены фельдмаршала, она отказалась идти и старалась скрываться за другими дамами. Тогда ей все доказывали, что не было никакой возможности уклоняться от установленных при Высочайшем Дворе правил, она поняла, что сопротивляться было неуместно и решилась идти первою. Но это было сделано с большой простотою и с полным сознанием своего долга. Придворные столичные дамы смотрели на первых порах с удивлением и любопытством, и не без примеси недоброжелательства, на приезжую, почти чужую, неопытную, непосвященную в тайны придворной жизни, в добавок — необыкновенно малого роста и смиренную молодую женщину, ставшую вдруг на такое видное место.

Она же своими полными простоты манерами и чрезвычайной вежливостью сумела привить к себе мало—помалу общую симпатию. Муж ее восхищался врожденным ее тактом, непринужденностью и говорил, что эти качества свойственны большей части уроженцев Грузии, преимущественно грузинским женщинам хороших фамилий.

В Деревеньках жил при Елизавете Дмитриевне отец ее князь Дмитрий Вахтангович Орбелиани. Он был настоящий тип грузина по понятиям, по манерам и по особенному гортанному произношению русского языка. К вечернему обеду он надевал свой национальный костюм с висячими сзади длинными рукавами и, кроме русского и грузинского, не говорил ни на каких других языках. Оставался он при дочери почти до самой кончины фельдмаршала.

В Деревеньках жила также молодая девица Тебро[595], привезенная князем Орбелиани из Тифлиса, оставленная на его попечение покойной его женой, княгиней Марией Ивановной. Она была сирота и дочь умершего священника, из грузин. Находясь в детстве в Цинандали во время знаменитого набега лезгин[596], она была увезена в горы и жила в плену у Шамиля с княгинями Орбелиани и Чавчавадзе. После выкупа последних она была привезена в Тифлис, где княгиня Мария Ивановна Орбелиани взяла ее к себе и позаботилась о ее воспитании. Тебро Павловна была необыкновенна красива и мила, и была весьма любима.

Брат мой пригласил из Англии рекомендованную ему тамошними его знакомыми даму — madamе Bertini, которая до того была в звании воспитательницы в некоторых домах английской аристократии и, кажется, тоже при Английском Дворе, где ее знали и очень почитали. Madamе Bertini нашла в молодой грузинке благодарную почву и приложила всё свое старание к развитию ее природных дарований и добрых качеств.

Молодая девица спустя несколько лет вышла замуж за Василия Львовича Нарышкина[597], сделалась матерью большого семейства и приобрела общее уважение своей высокой душой, прилежным и спокойным исполнением супружеских и материнских обязанностей (среди часто повторяющихся тревог и всякого рода преград).

При моем брате состоял адъютантом Вавила Александрович Кузнецов, честный и добрейший человек и, кажется, преданный своему начальнику: обязан был он всем ему. В Тифлисе Кузнецов в прежние времена был простым писарем при наместнике, потом попал к нему же в адъютанты, а впоследствии, по его же ходатайству — во флигель-адъютанты; после смерти брата он был произведен в генерал-майоры и получил место помощника моего племянника Анатолия Владимировича Орлова—Давыдова[598], при конторе московских Императорских дворцов, что обеспечило его на всю жизнь.

Остальные лица, составляющие свиту фельдмаршала в первое его пребывание в Деревеньках, были:

1. Всеволжский[599], служивший ему секретарем и отличавшийся прекрасным почерком; им были написаны почти все копии разных писем Государя, Великих князей и некоторых государственных людей. Письма эти составляют несколько больших томов, оставленных мне братом и хранящихся у меня в Груновке;

2. Висковатов — молодой ученый[600] Дерптского университета, бывший при брате тоже вроде секретаря и редактора. Он впоследствии был профессором в университете и, как писатель, приобрел некоторую известность;

3. Доктор француз, привезенный братом из Парижа.

4. Все, поименные в моем рассказе лица приезжали несколько раз с фельдмаршалом в гости в Груновку, которую он очень любил и, где я всегда помещал их всех, как мог. Он привозил с собой даже казаков, а когда я был один то и повара. Число гостей с прислугой простиралась иногда до 17 или 18 человек.

                                                                                    Seelach

                                                                               Июнь 1895

Епископ на час

Случай из поездки в Курск в 1882 г.

Во время пребывания моего летом 1882 г. в Груновке я ездил недели на две в имение свое Нижн<ие> Деревеньки.

Имея надобность повидаться с епископом Курским[601] по церковным делам, я телеграфировал ему из Деревенек, прося уведомить меня, может ли он меня принять на следующий день.

Ответ был утвердительным и я приехал в Курск в назначенное время, то есть около 7—ми часов вечера. Взяв извозчика на станции железной дороги, я отправился в город, отстоявший от нее версты на две, прямо в архиерейский дом[602]. К крайнему моему удивлению я узнал, что епископа не был дома, что он находился в то время за городом, на даче.

Ключарь его преосвященства, услышав о моем прибытии, пригласил меня в приемную, и известив меня, что Владыка живет на даче и просил меня туда пожаловать, велел запрячь экипаж, а пока угостил меня прекрасным душистым чаем.

Когда доложили, что экипаж готов, я вышел к подъезду и увидел двухместную на высоких рессорах карету, запряженную парою вороных выкормленных жеребцов с длинными волнистыми гривами и хвостами, напоминавшими мне кардинальских лошадей в Риме в прошедшие времена. Поддерживаемый с обеих сторон, я уселся в карету и выехал, вскоре после заката солнца.

От архиерейского дома, прилегающего к собору губернского города, тянется бесконечная широкая улица с рядами, лавками по обе стороны и домами зажиточных горожан.

С самого начала моей езды я заметил, что люди выходили из лавок на улицу, снимали шапки и низко кланялись. Это продолжалось и далее, и я, к крайнему изумлению и смущению, убедился, что меня принимали за самого преосвященного. Видно было, что благочестивые жители Курска хорошо знали экипаж уважаемого своего епископа и с благоговением ожидали его благословения. Их заблуждению способствовали наступившие уже сумерки, не мешающие однако же разглядеть в полумраке бороду, занимающую внутренность кареты.

Тучные лошади везли меня тихо и даже какою—то торжественною поступью, как подобает лошадям такого высокого духовного лица. Приветствия и низкие поклоны продолжались безостановочно.

И вдруг явилось у меня непреодолимое влечение воспользоваться своим, созданным обстоятельствами, положением, и осенять православный народ Курский своим благословением. Поклоны, мне казалось, еще участились.

Проехав в оказавшиеся в конце улицы, как будто нарочно для меня, для большего почета, в триумфальные ворота, я