Стирающее поветрие, или Бумажная лавка госпожи Анны - Ксения Котова

скрипели, а лишь по-стариковски ворчали в полудрёме. Мечта нашёптывала дому сказки, пока он не проваливался в глубокий сон.

Наступало время волшебства. Фея выбиралась из-под одеяла, говорила:

– Пора, – и поднималась на чердак.

Она останавливалась напротив круглого окна и бесстрашно смотрела в пантерью морду Тьмы. Питомица Человека-Из-Тени порой выглядела полупрозрачным туманом, порой – переливчатым обрывком бархата, порой – гарью от зловонного пожарища. Лапы-щупальца опутывали дом, стискивали стены, размазывали по ним чернила отчаяния; шероховатый раздвоенный язык втирал между кирпичей яд – хватило бы и капли разрушить эфемерное равновесие магазинного мира, где Анна и Мечта сосуществовали в согласии.

Показав Тьме язык, Мечта шумно расправляла крылья. Горчичные прожилки начинали мерцать в такт биению сердца: то разгорались, то затухали – и от пульсации в воздухе прорастали световые побеги. Фея будто превращалась в молодое деревце, пустившее корни на чердаке. Его ветви пронизывали сумрак под крышей и рвались сквозь черепицу к звёздному небу, спускались дорожками по лестницам, озаряли коридоры, обвивали комнаты, сбега́ли в чулан, углублялись в подвал до самого грунта. Они касались стен, оживляя узоры уставших обоев, и проникали в перекрытия, согревая ночниками мышиные гнёзда; расплёскивались по окнам, зеркалам и стёклам межкомнатных дверей золотистой изморозью, прорезали гравировкой мшистые камни фундамента. Появлялись световые узоры и на мебели, на книгах, на посуде и безделушках – лес наполнял «Бумажную лавку госпожи Анны Эскрипт», напитывая всё волшебством Мечты.

Сверк!

Фея устремлялась сознанием в гостевую спальню – Анна спала. Хозяйка магазина лежала на спине, закинув руки за голову, и волосы антрацитово блестели в свете леса. На тумбочке у кровати – заколка из вороньих перьев, стакан воды с долькой лимона и книга для вечернего чтения.

Сверк!

Кабинет Артура Эскрипта. Из ночи в ночь в комнате ничего не менялось, лишь время насыпало больше праха. Мумифицированные кактусы, запылённые шкафы-витрины, кресло с истлевшей обивкой и – кое-что новое – мазок пальцев на семейной фотографии.

Сверк!

Застывшая спальня-шкатулка напротив. Мечта любовалась рисунками плещущихся в звёздах китов и большими яркими книгами на полках. Её завораживало, что спустя тринадцать лет в комнате по-прежнему остались необъяснимые, но осязаемые нежность и уют.

Сверк!

Мечта отправлялась на кухню. Фее нравилось, как мерцали посуда, баночки с чаями и специями, букеты сухоцветов в стеклянных вазах и атласные салфетки. Она вдыхала витавшие над плитой запахи пряных трав, сытных завтраков и обедов, ароматы сладкой выпечки.

Сверк!

В холле фея заглядывала в дверное окно. На пороге пританцовывал Человек-Из-Тени. Приветствуя Мечту, он галантно снимал цилиндр, и на бледном пустом овале лица проступала скальпельно острая улыбка. Тьма позади гостя покорно клала морду на лапы и зевала, продемонстрировав острейшие клыки. Затем оба уходили. Человек-Из-Тени стучал тростью по мостовой, Тьма шелестела по булыжникам лаково блестящими щупальцами.

Мечта возвращалась на чердак. Она прижимала руки к груди, и в ладонях появлялась искра. Фея подбрасывала её; та вылетала наружу, поднималась высоко-высоко, разгоралась звездой и освещала «Бумажную лавку», соседние дома, улицу, город – заставляла мрак отпрянуть, а Человека-Из-Тени с Тьмой идти быстрее, даже бежать прочь от магазина.

Фея ликовала.

Однако в ночь после визита Татьяны Котраковой привычный ритм сбился.

Человек-Из-Тени приподнял цилиндр, улыбнулся, но ушёл не сразу. Он подышал на окно и написал пальцем в скрипучей перчатке:

«С К О Р О».

Мечта похолодела внутри, но внешне не дрогнула. Она показала Человеку-Из-Тени фигу и умчалась на чердак.

Выпустив звезду, фея вернулась к себе в комнату и лежала до утра, размышляя. Мечта знала: Анна – человек, а люди истончаются. Однажды хозяйка магазина проиграет, уничтожив и себя, и «Бумажную лавку».

Тем не менее, по мнению феи, безвыходных ситуаций не существовало.

* 2 *

Представьте на секунду: не сделан важный шаг, не сказано ключевое слово – случится ли чудо? Или всё-таки оно существует лишь там, где рискнули совершить невозможное ради мечты?

Мы часто думаем, что чудеса обязаны быть громкими: вспышка света, трубный глас, невозможное спасение. Но иные чудеса такие же тихие, как сладко заваренный чай или вовремя протянутая книга, или объятия близкого, забирающие горечь и боль.

На кладбище

На столичное кладбище Сероводья – его называют Прибрежным, потому что со склона открывается вид на море, – часто приходят седой мужчина и мальчик и подолгу стоят у могилы, возле которой всегда лежат свежие цветы. Люди чтят память героя. На надгробной плите выбито: «Максим Эйнц, 10.03.1908 – 12.01.1943», – но под ней нет праха. Максим погиб там, откуда не возвращают даже костей.

Мужчину зовут Марк. Он учёный, открывший формулу Стирающего поветрия. Его пальцы пахнут бумагой и реагентами. Марк держит руку мальчика крепко, но бережно, как хрупкую драгоценность.

Мысли у Марка всегда тяжёлые. Он вспоминает, как убеждал Максима лететь: говорил уверенно, горячо, с блеском в глазах – о спасении, о будущем, что знание – это щит… Теперь Марк чаще молчит. Особенно здесь, на Прибрежном, где голоса города затихают, а серые надгробия стоят неровными рядами, словно их разбросали второпях.

Мальчик задаёт вопросы про путешествия, самолёты и о войне. Иногда спрашивает, почему могила не «как у всех». Марк отвечает честно, но подбирает слова так же тщательно, как составлял формулу Стирающего поветрия. Он рассказывает, что Максим был смелым, самоотверженным, преданным другом, и каждый раз умалчивает об этнимах и тумане забытья.

Уходя с кладбища, Марк неизменно задерживается на несколько минут – смотрит на море. Он знает, какие разрушения принесло творение. Сжимая ладонь маленького Максима – мать назвала сына в честь погибшего отца, – Марк всё думает: «Если бы чудо повернуло время вспять, создал бы я снова Стирающее поветрие?».

Нерассказанные истории Сероводья

Глава 4. Тринадцать лет назад

Тринадцать лет назад госпожа Анна Эскрипт осталась одна в доме, где располагалась её «Бумажная лавка». Больше никто не ходил по комнатам, не просил заварить чай, не спрашивал, где цветные карандаши, – магазин умолк и впал в оцепенение. На месте вопросов, просьб и шагов возникли плотные, словно занавес в заброшенном театре, пустота и тишина. Анна села в гостиной на диван, положила руки на острые колени и долго раскачивалась из стороны в сторону. Её мир, полный искристого счастья, обернулся ничем, и единственными свидетелями горя были любимые книги и родные стены.

Анна не знала, сколько так просидела. Она поднялась, надела в холле пальто прямо поверх домашнего платья, берет и перчатки, ботильоны, намотала шарф и отправилась в город.

«Куда делся шум?» – вяло, как гуппи в мутном аквариуме, крутился вопрос в голове хозяйки магазина.

Исчезли гул машин, звякающая суета кофеен и бытовая возня из открытых окон. Прохожие не спешили по делам, магазины не включали витрины, светофоры не меняли огни. Стих церковный колокол – «Бам!», – молчали далёкие паровозы – «Тук-тук, тук-тук…», – опустели дворы. Ни велосипедных звонков, ни детского смеха с