Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

держит ошмётки банка в руках, крутит он головой, будто печальный Пятачок.

Вот это — неудачность, а у меня — нет.

— Я знаю, Владимир Сергеевич, что всем скучны мои печальные истории, вот и вы, пусть и в огорченном состоянии — вы бдите.

— Ага-ага. Остаётся держаться за чувство собственного достоинства. Но даже это не может нас вышибить из седла! Такая поговорка у майора была. (с)

— Припоминаю, как же. К. Симонов. Все мы вышли из известно чего.

Извините, если кого обидел.

02 июня 2006

История про разговоры (СXC)

— Имитаторы не приближаются к образцу — вот что. Сорокин, что Пепперштейн с Ануфриевым лишь пародируют, а не имитируют Платонова, например.

— Но именно это и доказывает вывод (с которым я вполне согласен) — о том, что культура стала классической, но повторить её нельзя. Точно так же, как гипотетический коллекционер-аутентичник может выковать меч точно соответствующий классическому образцу, но это не будет возрождением культуры холодного оружия. То есть, я имею в виду классический (sic!) тезис о том, что культура не наследуется.

— Кстати, есть другой (спорный) тезис о том, что эпигонов эпигонов не бывает.

— Замечательно, что мы приходим к одному и тому же выводу, исходя из противоположных оценок деятельности имитаторов.

— О культуре, которая не наследуется. Да, бесспорно — она в том смысле не наследуется, что, как учит высокая культурологическая схоластика, после смерти культурного организма он становится герметично замкнутым, непознаваемым. Как можно "наследовать" принципиально непознаваемое? Вроде бы никак. С другой стороны, вот если мы возьмем конкретно Пепперштейна и Ануфриева — ведь чертовски хорошо стилизованы первые главы "Любви каст", где вводится Дунаев! Собственно, там уже неясно: а в чем отличия-то от реальных советских текстов 40-х? Ясно, П. и А. не возрождают культуру (это невозможно), но каков мимезис!

— А про эпигонов эпигонов я тезиса не знаю. Что имеется в виду? Что эпигоны никогда не эпигоны или что?

— Язык Платонова — вот что особенно занимает. Научиться этому языку невозможно, но, кажется, можно усвоить ритм платоновской прозы — неспешный даже в описании убийства или неожиданного горя. Это — советский писатель, такой же национальный для советского — не русского, а именно советского народа, каким был Бабель для еврейского. Не выразитель национальной идеи, а щёлочка между косяком и дверью, дырочка в стене, потайное отверстие, через которое можно подсматривать за национальной культурой.

— Ты абсолютно прав — насчет дырочки. Но, мне кажется, хороший имитатор советского языка (скажем, Сорокин или коллективный автор "Мифогенной любви каст") совершенно свободно пишет "как Платонов" или "как Гайдар". Стало быть, если и не "научиться языку", то "приобщиться к языку" — можно.

— А что отсюда следует? Очевидно, то, что советская культура по отношению к нашему времени приобрела все черты "классической" — как, допустим, весь греко-римский массив по отношению к Каролингскому ренессансу. Ей хочется подражать и ей легко подражать — так же, как какому-нибудь Валафриду Страбону (IX век примерно) в охотку писалось под античных Арата и Цельса. Такая вот культурная программа.

— Слова "культурная программа" меня всегда изрядно пугают. За ними видится нечто сельскохозяйственное.

— Культуры бояться — во ржи не блудить.

— Но там же ходят ловцы человеков. И тем, у кого есть хуй дают пизды.

— Не надо уходить так далеко в поля.

— Дело в том, что ловцы человеков как раз ищут неподалёко от жилья.

— Ладно, придётся обойтись без культуры.

— Ещё поглядим. Интуиция на что? Господь нас ведёт. Всё в руце Божьей.

— Ну, значит, с Богом.

Извините, если кого обидел.

02 июня 2006

История про разговоры (СXCI)

— Когда мы с бабушкой ходили в гости к артистке из театра Немировича, то всегда поднималась история про собаку Геринга — мраморный дог, не понимавший по-русски, бросился на звуки родной речи, когда оная дама обратилась к нему, не евшему, не пившему несколько дней в Москве, по-немецки. Она его взяла, конечно.

И собака бегала по роскошной квартире, в которой в спальне была белая плетеная мебель!.. Собака умерла задолго до моего рождения, а потому — проверить ее на знание "хенде хох" никак не представлялось возможным. Еще было немецкое "Гитлер капут", но даже в семь лет можно было догадаться, что такое Геринг собаке не говорил.

— Точно. Именно так, песни за столом, запретные книги, изданные Academia, и уцелевшие в пожаре войны. рассеянный взгляд из окна — что там валит по улице чёрной мазутной массой? Холодный влажный ветер через форточку. Похороны Сталина.

— Слушайте, а вы эти похороны застали? Мама рассказывала, что ужасно хотела пойти — не по причине скорби, а — "такое творится тут, а я не видела, да и комсорг же я", а бабушка умоляла ее не ходить, и дед запретил окончательно…

— Я застал все похороны, кроме Льва Толстого. А в Мавзолее было очень холодно. Изнутри на брёвнах, из которых он был сложен, всегда был иней.

— Я восхищён вашим детством и знакомством с вами. Да.

— Да вы что? Немецкие слова знали все дети. Еще они знали слово "цурюк". Но никогда ему не следовали, да.

— Они думали, что это слово значит "назад" только для немцев — вот и все.

— Да. Точно.

— И на все похороны ходили? И морозно дышали, и иней серебрился на шарфе, напоминая про бревенчатый Мавзолей? Щусева-то, конечно, никто не вспоминал… Несправедливо, да?

Извините, если кого обидел.

02 июня 2006

История про разговоры (СXCII)

— Среди деталей детства мы кое-что забыли. Сбившийся на сторону красный галстук, почти гимназическая коричневая школьная форма…

— Не надо. У вас была серая, мешковатая, с пришиваемым (иногда) белым воротничком форма. Потом пацаны перешли на красивую синюю, у которой очень легко отрывались рукава, а девчонки все еще страдали.

— Именно так, гражданин начальник, не светите в лицо, я и так всех сдам. Мешковатая и серая — и когда кого-то тащили за ноги по школьному коридору, натёртому мастикой, она становилась жёлто-коричневой. — Мастика — точно! Но зачем вы тащили за ноги? За руки удобнее, а ногами ведь могли и лягнуть?

— Нет, это меня тащили. А отчего так — не знаю. Спросить было неудобно.

— Врать нехорошо. Вы бы тогда не увидели на своей спине эту мастику?

— Вы полагаете, что она сразу исчезает? Как звёздная пыль? Только вам, видевшей похороны Сталина, я готов простить столь унизительное для меня подозрение.

— Вы хотите сказать, что, придя домой, аккуратно снимали и вешали куртку на