Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

Советской власти. Галич, по сути, спекулирует на понятном и подспудном недовольстве интеллигента Советской властью, и подбрасывает ему темы, выжимая слезу.

И что? Стихи неважные, вокал — ниже среднего, музыка понятно какая. Был один козырь — доверительность и мужественный голос правдоруба. Где этот козырь?

Тут понимаете, начинается та самая грань личного восприятия, о которой очень сложно говорить. И Пушкин Галичу не заступник. В случае Пушкина мы имеем текст. В случае Галича текст плюс пафос, котлеты из лошади пополам с рябчиком. Действительно поровну: пафосная лошадь и поэтический рябчик — одна штука и одна штука тож.

— Полегла пехота? Полегла. Ну на пол-года позже, но от этого их там не меньше лежит, и не менее нелепо. Охотились на местах боёв и захоронений? Охотились. Так где ж обман и хвост?

А про вокал-музыку-стихи по отдельности, так с того и начинали, что нет их поотдельности, ни у него, ни у Окуджавы, ни у Кима, ни у Высоцкого, ни у Матвеевой.

— Во-первых, некоторые авторы всё-таки — поэты. Мы уже говорили о Матвеевой. Ну да, я крайне низкого мнения всей совокупности триады у Кима, к примеру, но «нет по отдельности» — это неверно.

Теперь о Галиче. Это как раз суть наших давних разногласий — и мы представляем замечательную пару Жеглов-Шарапов. Вы считаете, что можно засунуть этот кошелёк Советской власти в карман, а я считаю, что это убьёт если не закон, то искусство.

Когда власть переменилась, то обнаружилось, что этот приём ничем не отличается от тривиальной советской пропаганды. То есть, как писал Оруэлл — свиньи и люди на звероферме стали неразличимы. Когда власть переменилась, стало так же понятно, что конъюнктурная литература и поэзия — «разрешённый воздух», дрянь и мерзость, а «ворованный воздух» настоящей литературы не есть отличительное свойство диссидентов.

И вы спрашиваете теперь, где обман и хвост? Отвечаем — обман в том, что конъюнктурный автор устраивает «закат солнца вручную», следует не правде души, а спросу. А у вас всё унылое оправдание подкинутого кошелька. Хвост в названии фильма (и известной пословицы) именно в той спайке продажного певца и покупающей публики. То она повертит им, то он — ей. Экая гадость. Ты царь — живи один.

— Я понимаю, что именно Вы говорите, но не понимаю самого состава преступления. Возможно, потому, что даты для меня не очень запоминаемая вещь. Все факты были в наличие. Единственное, чего не было — именно 43-го года. Вместо него точно такой же 44-й. Добро бы он утверждал, что послали на смерть именем Сталина, а на самом деле посылал Александр Первый и не на Нарву, а на Париж. Пол-года не прибавляют пафоса.

— Хорошо, поговорим о преступлении и наказании — и то, что вы не понимаете, это очень показательно. Тут происходит очень показательный случай нравственного примирения с пресловутым кошельком. Был ли Костя Сапрыкин вором? Да, был. Однако, был ли прав Жеглов? Нет, он превратил закон в кистень. Так и здесь: можно многое поставить в строку Советской (как и любой другой) власти, но Галич здесь (как и в других текстах) исполняет роль Жеглова. При этом он вступает в преступный сговор с интеллигентом.

Кто является жертвой этого сговора? Жертвой является не Советская власть, как можно было бы подумать. Жертвой становится поэзия.

Причём, в качестве бонуса я вам расскажу такую историю. Много лет назад, когда я был молод, то знавал людей из общества «Память». Настоящего общества, в первом его изводе. Занимались они охраной памятников, впрочем, совершенно реальных. И вот один из них стал объяснять, что нужно убрать туалеты из Кремля (и от Кремля — потому что там не только действующее кладбище, но и много прицерковных кладбищ). Но, как на грех, в Москве все туалеты стоят в местах, где либо кого-то убили, либо на кладбищах. Дом, в котором я прожил всё детство, стоял не только на улице Горького, но и на части фундамента церкви Василия Неокесарийского — ну и и на прицерковном погосте соответственно. И что ж не охотится русскому (и не русскому) человеку? Ведь вся Россия полита кровью. Но если вышел с ружьём Брежнев — то он упырь, а если кандидат наук — то он правдив, потому что кандидат и любит Окуджаву. Врёте, суки, не поэтому. Всё иначе, как сказал другой поэт.

Таким образом, жизнь мне всё время показывает тождественность пафосных диссидентов и советских идеологических работников, и вообще пропагандистов любого рода — потому что пропаганда лежит в иной плоскости, чем поэзия.

Говорят, что есть. Раньше считалось, что оно, это главное, находится на северо-востоке, но чтобы его обрести, надо вколотить в мёрзлую землю изрядное количество металлоконструкций. Теперь считают, что главное находится на юго-западе, где умеренно-темнокожие женщины разносят между шезлонгов коктейль «пина-колада».

Извините, если кого обидел.

04 июня 2006

История про разговоры (СCI)

Святослав Сахарнов

МОРСКОЙ ПЕТУХ — ТРИГЛА

Прошёл по морю слух, что появилась в нём новая рыба.

Собрались морские жители, потолковали и решили послать к ней ласкиря.

Пускай, мол, всё узнает, расскажет. Если рыба стоящая — все пойдём смотреть, а нет — так и времени терять нечего.

Ласкирь на подъём скор. Один плавник здесь, другой — там. Живо к новенькой слетал, вернулся и рассказывает:

— Нашёл. У песчаной косы стоит. Своими глазами видел. Ух и рыба! Спина бурая, брюхо жёлтое. Плавники как крылья, синие с золотом! А глаза… знаете какие?

— Чёрные?

— Ну да! Ни за что не угадаете. Голубые!

Ласкирь от удовольствия на месте крутится. Вот это новость принёс!

— Голубые? Это ты, брат, того!.. — усомнился морской конёк.

— Отсохни у меня хвост, если вру! — клянётся ласкирь. — Стойте здесь — ещё сбегаю.

Убежал… Возвращается, язык на боку.

— Чудеса! — говорит. — Хотите — верьте, хотите — нет. Только я приплыл, опустилась рыба на дно. Выпустила из-под головы шесть кривых шипов, упёрлась ими в дно и пошла как на ходулях. Идёт, шипами песок щупает. Найдёт червя — и в рот…

Рассердились морские жители на ласкиря. Где это видано, чтобы рыба пешком по дну ходила?

— В последний раз, — говорят ему, — посылаем. Беги и всё заново доложи. Чуть соврёшь — пеняй на себя!

Умчался ласкирь.

Ждут его, ждут. Нет вертлявого.

Собрались было сами идти, глядят — плывёт. Растрёпанный, весь в песке! Рот раскрыл — до того ему говорить не терпится.

— Слушайте, слушайте! — кричит.

Отдышался и начал.

— Приплыл я, — рассказывает, — к рыбе. Пошла она по