Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

рыбу. А оне теперь препятствуют. Так что не все там просто. Хотя боюсь, что в реальности там такая каша из договоров и соглашений, которая позволяет каждой стороне чувствовать себя офигенно правой, как по косе Тузла.

Извините, если кого обидел.

30 мая 2006

История про разговоры (СLXXVIII)

— Это что, коллега. На примечательной улице Матросская тишина я видел зазывающее объявление: «присадки».

— Что-то для приусадебного участка? Кстати, ты уже вскопал поле им. Льва Толстого? Можно уже поздравить?

— О, да! Старый конь борозды не испортит.

— Ах, маэстро!..

— Именно. А теперь, вдоволь накосившись травы в Ясной поляне, приехал в Москву. Это, если кто не знает, я каждый год, как позволяют силы, приезжаю в Тульскую губернию, живу в Ясной поляне и занимаясь покосом трав на глазах у пассажиров курьерских поездов. Те писатели, что не вышли чином, выходят косить к электричкам, но я уже выше этого. Это как ёлки у актёров — пропустить невозможно.

Вернувшись, принялся мыть засранную гостями квартиру. Заезжие гости умудрились оставить о себе повсюду добрую память, насорить деньгами по углам и устроить инсталляции им. Уорхолла в каждой комнате

Убираясь, слушал радио — сделал несколько открытий. Минут двадцать слушал Сергея Доренко. Доренко — удивительный упырь. Совершенство в своём роде.

Я так заслушался, что, забыв о посуде, принялся анализировать его речь — от дидактического повторения двух последних слов в фразе, до рефренов.

Нет, совершенно замечательный упырь.

Правда, на месте лидеров Оранжевой революции, которую он рекламировал — я бы ему, конечно, рот зацементировал. Ну а мне так пойдёт.

Я бы дал ему какую-нибудь премию.

В Ясной поляне, кстати, давали премии — большие и поменьше. Большие — по двадцать, а поменьше по десять.

— И на что Доренко похож?

— Доренко мне чем-то напоминает того чеовека что был гоый и изобржа собау Ну имодуляции голоса у него соответственные. Но фоус с травой — не в этом адо косить её боым, в посконно домотканой рубахе.

— Нешто уже сходил на кухню и всё принес с собой, батюшко? Опять дикцыя нарушилас.

Извините, если кого обидел.

30 мая 2006

История про разговоры (СLXXIX)

— Ты всё перепутал в своих рассказах обо мне.

— Ничего не путаю. Я же тебя видел после всей этой истории — ты был весь в каких-то потёках.

— Это я всегда такой после очередного просветления. Что за Бабкин, что тебе такое написал?

— Ты перепутал. Бабкин — это известный трансвестит, родом из захудалой казачьей станицы. Он сейчас подвизался на эстраде — исполняет народные песни.

— Так это он тебе подмётные письма пишет?

— Что-то вы, батюшко, сердит нынче. Видно, перетрудилса, пахамши толстовские угодья.

Извините, если кого обидел.

31 мая 2006

История про разговоры (СLXXXI)

А вот гениальное: «Даже на воров в законе есть свой как бы Верховный суд — собрание коллег за стенами тюрьмы. В Интернете же невидимые авторы позволяют себе быть принципиально гнусными. Меня, писателя с мировым именем, по оценке многих — лучшего современного писателя, 62-летнего мужика, прошедшего через войны и тюрьму, председателя партии, которую репрессируют, вдруг мелкий гнусняк, клякса какая-то электронная называет «подлецом», подумать только. А я ничего подлого в жизни не совершил, я честный и порядочный человек. За что?»…

— Невольно вспоминается из Пригова:

«…а голубь

Насерил на мое пальто. За что?!»

— Смешной текст. И хороший по интонации. Теперь таких почти не пишут про интернет.

— Мда. Раньше писателю жилось проще. Он в читателя мог говном бросить, а читатель — только умыться. Ответный писк читателя до писателя не долетал. А тут вдруг — опаньки… До сведения писателя довели-таки, что многие читатели тоже считают его говном…

— Да, что-то на днях со многими (по их признанию) это случилось. Вон, Шендерович тоже жаловался.

— Я бы на их месте радовался, что дело происходит не в тридцатые годы. Там вообще было страшно, и писателей доводили до смерти. Об этом свидетельствует Даниил Хармс в тексте «Четыре иллюстрации того, как новая идея огорашивает человека, к ней не подготовленного» в которой нам рассказывают, как в результате того писатель стоит несколько минут, потрясенный этой новой идеей и падает замертво.

И его выносят.

Извините, если кого обидел.

31 мая 2006

История про разговоры (СLXXXII)

— Читал очередной текст и вынес из него концептуальную фразу: «Он оставался счастлив, даже когда наступил в лошадиный навоз». Жаль только, что всё остальное в тексте ниже плинтуса. А то бы можно было размахивать штандартом, крича во всё горло, что новый Гоголь родилса.

— Как навоз — так Гоголь. А если б он на пользованный гандон наступил, то это Уэльбек?

— Однозначно. Или, скажем, Аксёнов.

— Нет, герой Аксёнова должен наступить в надкушенный бутерброд с чёрной икрой, выкинутый с верхнего этажа сталинской высотки.

— И он должен непременно идти в ярко-оранжевом галстуке, купленном в прошлом году на центральной улице Парижа, а рядом должен идти в дугу пьяный американский инженер, который непременно наступит в тот же бутерброд, когда их освистает милиция.

— Название галстука, улицы и фамилия инженера должны быть написаны латиницей.

— А идти они с американцем непременно должны к любовнице главного героя.

— Да. Но она их бросила. Обоих. Сошлась с неприятным поэтом — горбоносый, в свитере. Собирается свалить за границу, а девка думает — оставить ли ребёнка. Догнаться, кстати, не дали — выгнали из подъезда. Поэтому они сидят во дворе на бочкотаре и пьют портвейн «Свобода». Тут и бутербродик пригодился.

— С этим поэтом, кстати, они потом ещё все вместе должны где-нибудь пересечься и нажраться мирно, возможно, предварительно набив друг другу морды. В компании будет присутствовать молодой физик-ядерщик и богемный скульптор. И еще одна, непременно одна (прописью: одна) женщина, возможно, та самая любовница, возможно, любовница всех пятерых. Впрочем, что это за упаднические «возможно»! Непременно так всё и будет. Или мы Аксенова не знаем?

— Ты забыл главное — мордобой случится в Крыму. В Коктебеле, если быть точным. Горбоносый туда приехал из сибирской ссылке (пробыл в ней два месяца, вернулся в ореоле фальшивой славы). Он проходит по набережной, рядом со столовой Дома творчества — и тут наш герой — раз! — и в глаз. Поэт дерётся плохо, но позвал друзей — переводчиков-эстетов.

Потом избитому герою в ночном прибое делают минет, и он всё не может понять — кто?

А вот герой Головачёва должен наступить в космическую