Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

и вместе с лопарём курил длинную трубку и смотрел на закат.

— А вы в душе романтик, сударь! А говорили…

Извините, если кого обидел.

28 мая 2006

История про разговоры (СLXXIII)

— Всё-таки в Ленпеде (Про Круппед мне ничего не известно) всё-таки была система распределения, специальность и т. д. А в Литературном институте никакого распределения не было — ещё с советских времён, то есть это чистый случай обучения "просто так". Кстати, я в стенах Литературного института ещё Тахододину застал — слушать её, конечно, было невозможно — но казус такой был.

— Тахоходина — это Тахо-Годи?

— Ну, я бы сказал, с опаской, что это — прозвище.

— Так её прозвище? В пору моей учебы в МГУ, где помянутая мною дама была зав. кафедрой классической филологии, ее так не называли, отсюда и любопытство.

— Так я же её в Литературном институте видел. Там вообще пиетета было мало. Там с одной стороны, появлялись совершенно безумные упыри чуть не РАППовских времён, потихоньку вымирая, а с другой стороны, я клянусь, что при мне один народный поэт произнёс на семинаре:

— Я вашего Пастернака не читал, но как поэт должен сказать, что его стихи… и проч., и проч.

В Литинституте был очень странный компот — какая-то конференция по постмодернизму, казавшаяся безумной фрондой, вполне приличные приглашённые преподаватели — всё очень странно было там, да. Ну и за окном тоже странные дела творились.

— Да и у нас пиетета было мало. И упырей хватало. Только народ был какой-то… на клички неизобретательный. Василий Иванович Кулешов — Васька. Павел Александрович Орлов — Пашка. Только Петру Григорьевичу Пустовойту повезло чуть больше, да и то потому, что какая-то испуганная студентка во время экзаменов на вопрос: "Ну, кто там действует в сказке Салтыкова-Щедрина "Коняга"?" — выпалила: "Коняга и четыре Пустовойта!". Но и щедринская кличка как-то не привилась, что и понятно: Пустовойт — само по себе смешно.

А про постмодернизм, понятно, и слыхом не слыхивали. Давние то времена были, да…

Извините, если кого обидел.

29 мая 2006

История про разговоры (СLXXIV)

— Тут ведь вот в чём дело — я не про МГУ собственно говорил, а про некое общее умонастроение. Возвращаясь у университету: я не знаю, что такое условная (а равно — безусловная) свобода. Я учился в университете вполне в советское время — правда, я был физиком, а там немного другой расклад.

Я вам по секрету скажу одну штуку — не для дискуссии, а в порядке нашего с вами частного разговора. Моя мизантропия — скорее не отсутствие любви, а отсутствие очарованности. Вот я слышу, скажем, где-нибудь пассаж: "Полюбуйтесь, новый начальник говорит советским языком". А в моенй системе координат это ничего не значит — видел я достаточно начальников, что были форменными мерзавцами, а говорили на трёх языках, и ловко пользовались стилем эпохи.

Видал я и крепких хозяйственников (как говорили при Советской власти), что были скучны и туповаты, но дело при них жило, личный состав накормлен и не имел потёртостей на ногах после марш-броска.

Видел я и ортодоксальнымх коммунистов, с которыми мне было проще, чем с демократическими жуликами.

Общего правила нет — у меня вообще иная шкала оценки. А то, что массу народа в стране передёргивает сейчас от слова "либерализм" и "демократия" — для меня некоторая данность. И что ж с того? Я-то и либеральную риторику не люблю, и риторику их оппонентов.

— Да я, в общем, понял, что Вы имеете в виду, говоря "умонастроение". Хотя МГУ в некотором смысле индикатор.

Извините, если кого обидел.

29 мая 2006

История про разговоры (СLXXV)

— Знаем мы, из какого отпуска ты приехал. Сидел, наверняка на Люблинских фильтрационных полях и пил пиво «Францисканер».

— Пиво называлось «Асахи», но в общем ты прав. Сидел в семиста метрах от дома Бачило в своем излюбленном заведении, кое любезно разгромил в «Московских големах», и творил, божественно творил, как Хемингуй в парижском кафе.

Только отнюдь не понимаю, отчего же это нельзя назвать отпуском. Или отпуск — это только когда бездарно жаришса на солнце где-нибудь в Анталии? Нет, нет; мерзость это от Б-га. Мне солнце вообще вредно; всем упырям солнце вредно. Рак кожи.

Знаешь, когда я встречусь с Громовым в Крушавеле, начнётся новая эпоха в российской фантастике. Я буду фотографировать вашу историческую встречу на цифровую мыльницу. А потом мы вместе пойдем в сауну.

Извините, если кого обидел.

29 мая 2006

История про разговоры (СLXXVI)

— Кстати, тут на меня как-то разозлились участники сетевых литературных конкурсов. Как ты думаешь, они могут кислотой в рожу плеснуть?

— Тоже мне, Даная Рембрантовна.

— Я не Даная. Меня штопать и лакировать никто не будет. Зато потом я буду появляться в электронном пространстве как Чёрный Конкурсант. Как Чёрный Конкурсант к кому в группу попадёт — тому пиздец. Из этой группы вообще никто в финал не выйдет. А если Чёрный Конкурсант выйдет в финал — так обратно труба. Те, кто финальные рассказы прочитают, себе места не найдут — будто говна наелись. И, главное, не поймёшь ничего — никто сюжета не помнит. Роботы — не роботы, саблезубые хомяки — не саблезубые хомяки, а кому и вовсе чудится, что нанозвездолёт рассекает просторы Большого театра.

А тех, кто пытался разобраться, находили прямо у экрана монитора — всех покрытых волдырями и коростой. Только мерцает в форуме ник Чёрного Конкурсанта, а ответить на его сообщения — уже некому.

— А ещё на конкурсах бывает Летучий Голландец. Летучий Голландец — это автор, совершенно улетевший после поездки в Голландию. Он пишет на конкурсы такие тексты, что можно читать с любого места в любом направлении, даже справа-налево и с конца в начало, и все равно смысл не изменится.

В остальном же Летучий Голландец — призрак. Отправив текст, он пропадает — никогда никто не слышал от Летучего Голландца ни рецензий, ни оценок, и даже после подведения итогов Летучий Голландец остается анонимным, а его текст — невостребованным.

— Бывает и просто Конкурсный Бомж. Бывает и просто Конкурсный Бомж.

Конкурсный бомж не имеет определенного места жительства, имени и фамилии. Он живет только на сетевых конкурсах.

Это человек, который скитается, перелезает с одного конкурса на другой. Он поистаскался, говорит нечленораздельно, и от него дурно пахнет. Бомж приносит на конкурс пластиковые сумки со своими проблемами — одну или