Гоша Каджи и Венец Гекаты - Игорь Рябов

Гоша, который думал, что друзья о нем попросту забыли на время болезни, густо покраснел от стыда хлеще переспелого помидора. И все его мысли в первую очередь именно на своих душевных терзаниях сосредоточились, а вот шутка о влюбленности Янки как-то мимо ушей пролетела. Услышал, но не зацепило. Зато Аньку задело рикошетом. Да еще как задело!

Девчонка так ожесточенно шлепнула недоеденным беляшом по столешнице, что стоит удивиться, почему его начинка не разлетелась брызгами по всей комнате. Зато ребята испуганно вздрогнули. Потом она уставилась на Роба со злым прищуром серых глаз. Крылья симпатичного носика затрепетали в гневе. Верхняя губа, которая и в нормальном состоянии чуть-чуть не доставала до нижней, мило изогнувшись, теперь еще больше задралась вверх, подрагивая и показав белые ровные зубки, которыми можно и укусить больно при желании. Одним словом, жить тебе, Роб, осталось ползатяжки. И то, если поторопишься, тогда успеешь ее сделать. Он и пришипился, потеряв вальяжность и покорно прося взглядом прощения, понимая, что сболтнул лишнего.

Но Анька сделала несколько глубоких вздохов и, на удивление быстро успокоившись, ответила совершенно спокойно и даже чуточку весело, склонив голову набок:

— А что нельзя что ли? Тебе-то Роб какое до этого дело?

— Ну, как…мы же…друзья, — тихо и невнятно пробормотал парнишка, потупив взгляд и теребя бахрому на бархатной скатерти.

— И что дальше? — с нажимом поинтересовалась близняшка, пристально разглядывая друга. — Разве то, что мы друзья, играет какую-то отрицательную роль? Мне кажется даже наоборот, — ехидно добавила она, но правда таким миленьким голоском, словно разговаривала с безнадежно больным, умирающим человеком.

Баретто в ответ только плечами пожал, не желая вдаваться в дискуссию по данной проблематике, от которой только что едва серьезно не пострадал. Хотя поспорить или просто поболтать на отвлеченные темы с Аней он любил, даже сам порой ее подначивал, подкидывая интересные проблемы для обсуждения. Она посмотрела на его виновато опущенную кучерявую макушку, строго поджав губы, с непонятным значением покачала головой, вздохнула и вернулась к недоеденному беляшу, посчитав себя бесспорной победительницей в скоротечно завершившемся споре.

— Правда, а почему Янка сейчас не с нами? — Гоша легонько дернул ее сестру за рукав мантии, испытывая одновременно чувство благодарности и стыда. — Она уже наверно давно успела отоспаться.

— Успеть-то успела, — хмыкнула близняшка, потом запнулась, пожала плечами, озадаченно поскрябала затылок, не зная, стоит ли продолжать. — …Она…стесняется…

— Чего!!! — хором взорвались ребята от неслыханной по своей фантастичности вести. Причем Баретто так резко вскинул склоненную голову, что едва не опрокинулся вместе со стулом на спину, а Каджи даже язык умудрился прикусить. — Она стесняется ?!!

— Ну да, — довольная произведенным эффектом, подтвердила Аня, обведя их насмешливым взглядом, но выбрав в результате Каджи. — Ты себя в зеркале видел после болезни?

— Видел. Но при чем тут это…

— Заметил, что у твоей прядки серебристость пропала?

— Конечно, заметил, — тут же помрачнел парнишка, вспомнив, какие неприятности грозят ее обладателю. Теперь, судя по всему, они перешли по наследству от Каджи к его лучшей подруге. Он, клянемся, ей этого вовсе не желал. И частично виноватым, почти полностью, в переходе серебристости считал себя, хотя и не смог бы толково объяснить, в чем эта вина заключается, спроси его кто-нибудь об этом.

Аня словно его мысли прочитала, что, наверное, было не так уж и трудно сделать. Близняшка смотрела на Гошу с жалостью и участием, чуть прикусив нижнюю губу и тихонько покачивая головой.

— Вот-вот. А у Янки она появилась. И ты, видать, именно из этих соображений, во избежание неприятностей, посоветовал ей закрасить прядку, пока никто не видел?

Каджи понуро кивнул головой, судорожно сглотнув слюну. Да руки сцепил в замок, сжав их так сильно, что костяшки пальцев побелели. А слов так и не нашел для ответа. Да они и не нужны были, без них все его чувства как на ладони: любуйся, не хочу.

— Ну Янка и покрасилась…

Ребята оживленно встрепенулись. Только Каджи благоразумно промолчал, предчувствуя подвох и неожиданные осложнения. А простодушный Баретто ляпнул, неподумавши:

— Шутишь?! И в кого перекрасилась? — а так как ни черта не понимал в тонких сложностях процесса превращения, добавил абсолютно глупый вопрос: — Неужто в блондинку?

— В кретинку! — но это относилось не к сестре, а к вопрошающему, в которого Аня, все-таки не выдержав, запустила надкушенным яблоком. Роб удачно его поймал около самого носа, ухмыльнулся победоносно и принялся задумчиво грызть, даже не сказав спасибо. А близняшка продолжила воспитательный процесс друга уже на словах, став предельно серьезной. — Она же до одури сонная была. Вот и получилось черти что, без бантиков, но круто. Баба Яга со своей немытой шевелюрой по сравнению с ней — супермодель. Но только попробуй хоть слово против при Янке брякнуть, или лишь хихикнуть. Вот, Роб, честно, клянусь всеми сладостями мира, — убью! Как есть, убью! — Она повернулась к Каджи. — И тебя это тоже касается.

В комнате повисла напряженная тишина. Стало так тихо, что была слышна даже самая крошечная капелька нудного моросящего осеннего дождичка, ударившая в оконное стекло, чего при обычных условиях ни в жизнь не услышишь. А в гуле, отдаленно доносившемся из гостиной факультета Блэзкор, можно было легко и отчетливо разобрать отдельные слова. И даже узнать по голосу тех, кто их произнес.

— Янке и так сейчас несладко. Прошу вас, ребята, не вздумайте сделать моей сестре еще хуже, — нарушив молчание, очень тихо произнесла близняшка. Вздохнув, девчонка продолжила: — Вот она и сидит в комнате, не хочет выходить. Только завтра все равно ведь на занятия придется идти, реви, не реви. Янку сейчас в нашей спальне Таня Сантас и Катя Дождик с другими старшими девчонками факультета уму-разуму учат, наставляют на путь истинный. А меня прогнали, чтоб под ногами не путалась со своей жалостью, как они высказались. Мол, это не выход.

— То-то я почти никого из старшеклассниц сегодня вечером в гостиной не видел, — сообразил Баретто. — Слушай, а может нам тоже пойти туда. Морально поддержать, так сказать от лица ближайших друзей?

— А что, хорошая идея, — тут же загорелся Каджи, который теперь чувствовал себя обязанным Янке по гроб жизни за неусыпное дежурство возле его «смертного одра». И даже мысль отдаляться от друзей, забылась, потеряв свою актуальность. Хотя бы на время, но забылась.[48]