Гоша Каджи и Венец Гекаты - Игорь Рябов

Отправив девчонку восвояси, Каджи бегом сиганул в ванную комнату, — откуда только силы взялись, — к большому зеркалу, чтобы развеять сомнения, угнездившиеся внутри него после выслушанной околесицы подруги. Да не тут-то было!

На Гошу из зазеркалья удивленно глазел осунувшийся паренек с нервно подрагивающими тонкими губами, лихорадочно поблескивающими чуть раскосыми, словно у японца, глазами и седой прядкой на виске. Да, да. Именно седой, а вовсе не серебристой, как было еще совсем недавно. И она вроде бы даже чуточку в размерах уменьшилась, став малость короче и тоньше. У парнишки челюсть отвисла от изумления. А мысли заметались в гулкой пустоте, внезапно образовавшейся посреди головы.

Как же так? И что все это значит? Мало ему шизоидного бреда, настойчиво преследующего в самые неожиданные моменты? Так теперь еще и настоящий, реальный мир прямо на глазах меняется. Постой-ка! Но тогда получается, что и предсказание относительно него тоже изменилось? Руны не умеют врать. А в пророчестве однозначно говорилось: «Он придет убивать. Будет страх великий. И слабый, один, с серебром на виске спасет мир. И погибнет он». С серебром на виске… Он, а вовсе не она. Хотя, насколько хватало Гошиных познаний относительно рун, то им, что мужской род, что женский, да хоть средний — все едино.

Неужели Янка… Нет! Не может быть! Она погибнет? Вместо него?

— Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО!!! ПОЧЕМУ ИМЕННО ОНА?!!!

Гоша ткнулся лбом в зеркало, готовый разрыдаться от обуревавших его чувств. Ну почему, почему? Не кто-то там чужой или он сам, в конце концов, с чем давно смирился, а именно тот, кто близок, дорог, кого он… Вот Чпоку, например, Каджи не раздумывая отдал бы всю прядку целиком, с серебром, сединой и еще пару горстей золотых фигов не пожалел бы на благое дело.

— Будь ты проклят, Вомшулд! — парнишкина ладонь хлестко припечаталась к зеркальной поверхности, едва не расколов ее на мелкие осколки. — Ненавижу тебя! Только посмей попасться мне на глаза. Я не знаю, что с тобой сделаю…

Ответом ему послужил мерзкий мелкий смешок, раздавшийся прямо в голове и возникший, казалось, из ниоткуда.

Каджи не менее стремительно выскочил обратно в комнату и, сжав ладонями виски, где вновь загрохотали кузнечные молоты, обреченно плюхнулся на кровать[42]…И провалился.[43]

Сверху нещадно палило кроваво-красное солнце, зависшее в пиковой точке зенита и заливающее все вокруг странным, если не сказать, что жутким светом. Песчаный бархан, в подножии которого сидел Каджи, продолжая сжимать ладонями виски, казался огромной горой из застывших малюсеньких капелек крови. Воздух медленно колыхался раскаленным маревом, отчего создавалась иллюзия, будто окружающая мальчика пустыня дышит, шевелится, подкрадывается к нему со всех сторон, обкладывая жертву неспешно и уверенно. Всего одной минуты пребывания на солнцепеке и среди пышущего жаром воздуха хватило, чтобы по спине под рубашкой зажурчали многочисленные ручейки пота, лоб покрылся влажной испариной, которая тут же высыхала, но затем вновь и вновь выступала крохотными солеными капельками. И уже через несколько минут Гоша почувствовал, что кожа его задубела, покрывшись тонкой заскорузлой коркой.

Но если бы только этим неприятности и ограничились, так полбеды. К сожалению, не ограничились.

Шагах в десяти от парнишки рассыпалась полукругом стайка животных, очень похожих на шакалов. Такие же облезлые, тощие, злобные и голодные. Прижав уши к головам, они опасливо подкрадывались к нему, принюхиваясь к добыче и изредка радостно повизгивая. Их куцые хвосты, которые и хвостами-то грешно назвать, так метелки-недоростки, оживленно мотались из стороны в сторону, недвусмысленно подтверждая намерения хозяев любой ценой поживиться и полакомиться всласть.

Сердце Каджи екнуло от страха и поспешило спрятаться в пятки. Руки принялись самостоятельно шарить вокруг себя в поисках отсутствующей волшебной палочки. Хотя ее наличие ничего не смогло бы изменить. Проголодавшихся поджарых тварей с впалыми животами было слишком много. А Гоша все равно не знал ни одного подходящего заклинания, с помощью которого можно было б попробовать сразиться со стаей. Если только в глаза им тыкать, но таким дурацким способом от шакалов не отмашешься.

От осознания этой немудреной мысли поджилки затряслись, и кровь в жилах застыла, несмотря на несусветную жару. А вожак стаи, песий хвост облезлый, учуял исходящий волнами от парнишки панический страх. Он ощерил клыки, резко тявкнув, отчего его усы вздыбились, и…попятился назад.

Сверху бархана с тихим шелестом сползла осыпь песка. Парнишка испуганно переметнул взгляд с замершей выжидающей стаи на вершину холмика, под которым сидел.

Он просто стоял наверху, еще более страшный в лучах кровавого солнца, чем был на самом деле, и лениво помахивал хвостом. А тот в свою очередь при каждом новом изгибе и перемещении от одного бока к другому глухо позвякивал металлом. Но скоро патовая ситуация наскучила цепохвосту, — вряд ли тому самому старому знакомому, — и он решил показать кто в пустыне хозяин, да и кому добыча принадлежит по праву сильного.

Затяжной прыжок, совершенный с завидной для такой туши ловкостью, закончился нос к носу с вожаком шакальей стаи. Ленивый шлепок лапой, — словно муху прихлопнул, — и предводитель даже заскулить не успел, пошинкованый на несколько частей острыми, как бритва когтями. Затем, не оглядываясь, удар копытом правой ноги в грудь какому-то безумно отчаянному шакалу, дерзнувшему прыгнуть исподтишка с тылу. И вот незадачливый нападающий, больше не подавая признаков жизни, отлетел далеко назад от того места, с которого стартовал. Потом последовал еще один стремительный скачок цепохвоста на этот раз прямо в центр сбившейся в кучу и обреченно подвывающей, скулящей стаи. Хвост монстра в нетерпении схватки полоснул полукругом по противнику, вот уже и драться оказалось не с кем. Все закончилось в считанные секунды, хотя зверюга с виду казалась ужасно неповоротливой. Из шакалов выжил один единственный, самый трусливый, тот, что заранее бросился наутек. Да и то благодаря тому, что его не стали преследовать после того, как сверху холма раздался следом за тихим смешком спокойный голос, почудившийся оцепеневшему от ужаса Гоше странно знакомым:

— Славная охота, Хэзл. Только, прошу тебя, не жри ты эту падаль, будь паинькой. А то ведь опять блевать будешь потом. Если уж настолько голодный, вот этим, спасенным, перекуси слегка, пока я тебе чего-нибудь подходящего не наколдую.