Ночной сторож - Луиза Эрдрих

усердно снимая стружку с промасленной поверхности. Грейс оглянулась и собралась снова рассмеяться. Но что-то в его сосредоточенности и в том, как он моргал и косился на доску, заставило пожалеть его. А потом еще больше пожалеть себя. Она наклонилась ближе к Любимице Учителя, почесала ее мягкие уши, заглянула в черные влажные глаза и прошептала:

– Влюбился по уши и сам этого не знает.

«Пикси сдерет с него шкуру», – подумала Грейс, идя через двор. Она представила живот Гринго, его розоватую кожу, разошедшиеся края яркой раны, прежде чем отец ее зашил. Они знали, ее раскроила Любимица Учителя: к ее копыту прилипла полоска шкуры Гринго. Но кого это волновало. Пусть Лесистая Гора узнает, каково это, на себе. Воздух был тяжелым и холодным. Она почувствовала запах снега и подняла глаза. Луна казалась кривобокой, как Джо Уоббл. На земле ветра не было, но она увидела, как с запада, стирая звезды, несутся облака, стремительно приближаясь. Она подумала о том, чтобы вернуться и рассказать Лесистой Горе о близящейся буре. Нет, пусть ему об этом скажут лошади. Пускай спит в сарае. Она всегда знала, что он для нее слишком стар. Она с ним покончила. Может идти прямо к Пикси.

Генеральное сражение

Что это будет? Генеральное сражение, Лютое побоище, Незабываемый поединок? Томас обдумывал надпись на афише, пока готовил ее к печати. Волнение через край. Или это звучит нелепо? Они с Барнсом подобрали старших парней в местных боксерских клубах плюс, конечно, главное событие – Лесистая Гора против Джо Воблешински. Томас вложил собственные деньги в рекламные листовки, которые можно было расклеивать повсюду – в крошечных придорожных магазинчиках, в школах, в барах за пределеми резервации, в кафе и на заправках. В нижней части листовок Томас указал плату за вход в размере «рекомендуемых двух долларов». Он знал: они возьмут все, что толпа – он надеялся, что соберется толпа, – сможет дать. Наконец он остановился на варианте «Генеральное сражение – Бенефис», а внизу приписал: «Приходите, приходите все. Насладитесь незабываемым вечером. Волнение через край! Сделайте все возможное, чтобы отправить своих представителей в Вашингтон». Шарло нарисовала пухлую пару боксерских перчаток перед американским флагом. Он заставил ее переделать рисунок, чтобы перчатки выглядели более угрожающими. Сидя за своим рабочим столом, он приклеил рисунок к тексту, закончил около трех часов ночи и сдал листовку в печать утром после работы.

После очередной встречи с Мозесом Монтроузом он отправился прямо домой. Пошатываясь, вошел в спальню, снял обувь и, как обычно, положил отутюженные брюки и аккуратно сложенную рубашку на маленький табурет рядом с супружеским ложем. Он скользнул под одеяло в майке и трусах, накинул еще одну майку на глаза и начал делать глубокие медленные вдохи. Но сердцебиение отдавалось в ушах. Мысли понеслись вскачь в тот момент, когда он положил голову на старую сплющенную подушку, ревниво припасенную для одного себя. Вспыхнули картины, такие четкие, как будто все произошло только вчера. Взгляд Родерика, когда его поднимали по лестнице, моргающего, испуганного, дрожащего, кашляющего. Уже наполовину мертвого. Несколько недель спустя он пришел будить Родерика в общую спальню. Его друг был неподвижен, его кожа посерела. Он едва дышал на окровавленных простынях. О, Родерик. Прекратятся ли когда-нибудь эти электрические разряды памяти? Хуже всего было то, что он помнил, как дразнил Родерика, подначивал, втягивал в неприятности, а Лабатт показывал на приятеля пальцем.

Кто это сделал?

Родерик, сэр.

Он выспался не так хорошо, как хотелось бы. На самом деле он все еще был уставшим, когда проснулся четыре часа спустя. Курильщик залаял во все горло, когда Ноко отошла от дома. А во второй половине дня к ним пришла гостья, искавшая Роуз, чтобы спросить, не сможет ли та посидеть с ее неистово и яростно орущим ребенком. Он попытался улучить для отдыха несколько часов вечером, когда остальные члены семьи легли спать, но его сердце снова бешено колотилось, а тело было так напряжено, что он не мог расслабиться. И ребенок оказался ужасным крикуном. Томас то видел Родерика сквозь опущенные веки, то переживал, соберет ли боксерский поединок достаточно денег, то переносился в Вашингтон. Он беспокоился, как будет проходить слушание в конгрессе, раздумывал, что скажет, боялся, что с ним могут обойтись слишком сурово, и спрашивал себя, не подавится ли своими словами. Он хорошо знал, что заглядывать так далеко вперед бесполезно и нелепо, но его разум выбрал свой собственный иррациональный путь и не поддавался логике. Он не мог уговорить себя поспать.

Когда Томас, наконец, перестал бороться с мыслями и встал, чтобы идти на работу, он, как обычно, оделся в темноте и прокрался на кухню. Там, за столом, в слабом свете керосиновой лампы, сидела Шарло, накинув на плечи одеяло. Она склонилась над книгой, сосредоточившись так сильно, что едва обратила на него внимание. Он вышел в уборную, а когда вернулся, вымыл лицо, руки и шею холодной водой, чтобы проснуться. Шарло едва подняла на него глаза. Он надел куртку, шапку, взял портфель, ланч-бокс и термос с кофе. Когда он повернулся у двери, чтобы попрощаться и сказать дочери, чтобы та ложилась спать, Шарло вздохнула, покачала кудрявой головой и закрыла книгу. Потом потянулась, зевая.

– Интересная попалась.

– Не дала тебе уснуть.

Томас коснулся ее волос.

– Возьми, ты должен прочесть.

Это был детективный роман. Но Томасу предстояло написать еще слишком много писем, к тому же он был полон решимости изучить книгу, которую оставили миссионеры.

Закончив первый обход, Томас налил себе кофе и достал маленькую темную книжечку. Он полагал, что ему следует ее прочитать. Она поможет лучше понять Артура В. Уоткинса. В конце концов, когда Бибун отправил его в школу-интернат, он сказал: «Учись усердно, потому что нам нужно знать врага». За прошедшие годы он осознал всю мудрость этих слов. Зная, с какими людьми он имел дело, Томас смог убедить власть имущих построить завод по производству драгоценных подшипников рядом с резервацией. Используя их логику, он добился улучшения работы местной школы. Использовал полученное образование ради прогресса своего народа – он часто забывал, что в этом и состоял смысл его учебы, о котором некогда толковал ему Бибун, но дело обстояло именно так. Тем не менее со временем слово «враг» стало сбивать с толку. Начальники из Бюро по делам индейцев, с которыми он встречался в Фарго, могли быть врагами, но они скорее были встревожены законопроектом, чем горели желанием поскорее исполнить его директивы. Джон Хейл, городской адвокат, был другом. Да и Волд был не совсем врагом. Он даже не стоял на противоположной стороне. Но Артур В. Уоткинс был явно врагом – причем самым опасным. Врагом принципиальным, считающим, будто его деяния служат благу. «Но мне лучше не называть его врагом, – решил Томас. – Я буду думать об Уоткинсе как о противнике. Враг должен быть побежден в бою, но противник – другое дело. Противника нужно перехитрить. Поэтому требуется знать его очень хорошо». По опыту Томаса, любой, кто пытался быстро решить то, что всегда называлось «бедственным положением» или «проблемой» индейцев, был лично заинтересован в этом деле. Он задавался вопросом, каков