Ночной сторож - Луиза Эрдрих

разбиты, носы сломаны, брови заклеены пластырями, в ушах звенело, в головах стучало, каждые кость и мышца болели. Это было чудесно, это было ужасно, это было запредельно. Это был последний раз, когда кто-то из них бился на ринге.

Повышение

Несправедливо, это было так несправедливо. Валентайн перевели в цех промывки подшипников кислотой, где ей выдали защитные очки, перчатки, белую повязку на волосы и резиновый фартук. Совершенно несправедливо, потому что Патрис была быстрее, точнее, сосредоточеннее и всегда выдавала продукцию высшего качества. Вот как она была хороша. Не то чтобы Валентайн плохо справлялась со своей работой, совсем нет, но она не была так хороша, как Патрис. Это был просто общеизвестный факт. Но, по-видимому, для мистера Волда Патрис была недостаточно хороша, чтобы ее повысить.

– Отличная работа, отличная работа, – проговорил он, стоя теперь позади Патрис.

Сегодня в его дыхании чувствовался запах тунца. Патрис страстно хотелось врезать ему, как Лесистая Гора – Джо Уобблу на ринге. Левый джеб, а затем правый кросс. Классическая комбинация. Не то чтобы это имело значение. Она представила, как закатываются глаза мистера Волда, когда он, пошатываясь, в растерянности идет по коридору. Но, конечно, это привело бы к ее увольнению. Она попыталась сосредоточиться. Страдание для этого хорошо подходило.

Нет, она не будет несчастна. Это был первый день, когда Валентайн работала в цеху кислотной промывки, и да, Патрис ревновала, но она также скучала по Валентайн, сидящей у ее локтя, скучала по общению условными знаками, которые они придумали. Это заставляло часы работы пролетать быстрее. Не то что сегодня, когда они тащились еле-еле. И никакого перерыва на кофе. Волд отменил его, готовясь к визиту представителей часовой компании «Булова» и генерала Омара Брэдли[95], да так и не восстановил. От напряжения у нее заболела шея. Она сосредоточилась и продолжала работать, не обращая внимания ни на что. Затем наступило время обеда. Патрис сначала пошла в туалет, потому что боялась услышать, как Валентайн станет говорить о том, какая у нее замечательная работа. И о прибавке. Сперва Валентайн заявит, что ничего не скажет, а потом сдастся и назовет сумму.

– Взбодрись, – сказала себе Патрис. – То, что ее повысили, еще не значит, что она королева.

Она вошла в столовую и села рядом с Бетти Пай, хотя рядом с Валентайн тоже было свободное место. Как бы то ни было, ее подруга была поглощена рассказом о том, какой резиновый фартук тяжелый и как странно все утро носить резиновые перчатки.

– Вся кожа на руках сморщилась! Вы только посмотрите!

«Я могла бы рассказать ей кое-что о том, как носить резиновый костюм и как кожа после него сморщивается и синеет», – подумала Патрис, но отбросила эту мысль. Ее обед состоял из овсяной лепешки, обжаренной в оленьем жире, и горстки изюма. Она ела медленно, смакуя каждый кусочек. Она была так голодна, что, когда закончила обед, ее желудок все еще чувствовал болезненную пустоту. Или, может быть, Валентайн вызвала у нее боль в животе разговорами о своем повышении. Тем не менее прибавка к ее зарплате оказалась куда меньше, чем Патрис изначально себе представляла, всего 90 центов вместо 85 в час, и намного меньше, чем Патрис зарабатывала, будучи водяным быком. Гвоздь программы. Все взгляды были прикованы к ней, когда она плавала и ныряла в стеклянном резервуаре. Правда, люди вокруг казались размытыми пятнами, но их взгляды были прикованы к ней. Ею восхищались, не так ли? А может, и нет. Она отбросила эту мысль. Выкинула из головы. Валентайн о чем-то ее спросила. Все повернулись к ней, ожидая ответа.

– Послушай, Пикси…

– Патрис.

– Плачу пенни, если скажешь, о чем думаешь!

– Мои мысли стоят намного дороже, – возразила девушка.

– О-о-о, – вырвалось у пары женщин.

– Тогда сколько? – настаивала Валентайн. – Вот, я плачу.

Она положила долларовую купюру на стол и подтолкнула ее к Патрис.

Патрис подняла долларовую купюру, подбросила ее в воздух, положила на стол и подтолкнула обратно к подруге.

– Все еще недостаточно.

– Ну ладно, – сказала Дорис. – Тогда, думаю, мы никогда не узнаем, кто нравится Пикси.

– Меня зовут Патрис. И мне не нравится ни один из двоих. Можешь забрать их себе.

– Я могла бы взять одного, – сказала Дорис. – Короче, я иду с Барнсом в кино.

– Это мило. А когда? – спросила Патрис.

– Когда-нибудь, – ответила Дорис.

– Что это значит? – тут же откликнулась заинтригованная Валентайн.

– Это значит, что я ответила «да», когда он предложил когда-нибудь сходить в кино.

– Так все-таки кто предложил сходить в кино, он или ты? – настаивала Валентайн.

– Хорошо, – согласилась Дорис. – Все было действительно наоборот. Но он сказал «да».

– Я рада за тебя, – объявила Патрис. – Расскажешь, когда сходите.

– Немного самонадеянно, Дорис, – заметила Валентайн и встала, чтобы надеть защитную спецодежду.

– Вы трое должны прекратить ссориться, – спокойно произнесла Бетти Пай. – Гораздо приятнее быть в хороших отношениях.

– Знаю, – отозвалась Патрис. – И самое глупое, что все это из-за мужчин. Валентайн и Дорис не будут счастливы, пока меня не запрут в башне с кольцом на пальце.

– Не смеши. Где ты найдешь башню в наших краях?

– Может, подойдет зерновой элеватор?

– Мне повезло, что у меня есть мой старый добрый Норберт, – призналась Бетти. – Мы с ним все-таки как-то продвигаемся вперед.

– Ты собираешься выйти за него замуж?

– О, если я забеременею, мы убежим и сделаем это тайком, – вздохнула Бетти Пай.

Патрис не могла вымолвить ни слова, так она была поражена ответом Бетти. Они возвращались в цех, надевая халаты. Патрис пожалела, что Бетти работает не рядом с ней. Она хотела узнать побольше о «если я забеременею» и надеялась, что Бетти ей расскажет.

Едва Патрис вышла из машины Дорис, она поняла, что у них в гостях Томас Важашк. Его машина была аккуратно припаркована у главной дороги. Когда она вошла в дом, Томас держал на руках Гвиивизенса. Похоже, это было суждено делать всем мужчинам.

– Вы что-нибудь узнали о Вере? – спросила Патрис.

– И да, и нет.

– Как это?

– Мы не знаем, где она сейчас, но ее видели. В Дулуте. Ее задержали за бродяжничество, а потом отпустили.

– Она назвала свое имя и исчезла, – уточнила Жаанат. – Но она жива. Я знала, что она жива. Она пыталась поговорить с нами.

– Поговорить? – удивился Томас, хорошо знавший, что на многие мили вокруг нет ни одного телефона.

– В ее снах. В наших снах, понимаете?

– Конечно. Я просто устал. Что она сейчас делает? – спросил Томас.

– Не знаю, – ответила Жаанат. – Какое-то время она носила зеленые туфли на высоких каблуках. Тогда на ней была мужская одежда. Она шла по дороге. Но мои сны прекратились.

– Мои тоже, – смущенно произнесла Патрис. – Прошлой ночью мне приснилось…

Она что-то пробормотала и отвернулась. Прошлой ночью ей действительно привиделось, что ее целует мужчина из рекламного объявления в журнале. Он сошел со страницы, отложил сигарету, наклонился и…

– Сколько денег вы собрали? – быстро спросила она.

– Больше половины. Мы почти у цели, если найдем человека, который сможет приютить нас в Вашингтоне. Отели там реально дорогие.

– Реально дорогие, – рассмеялась Патрис.

Томас подробно объяснил Жаанат ситуацию с законопроектом, и она забеспокоилась, потому что, если в результате ей придется платить налоги за землю,