Ночной сторож - Луиза Эрдрих

Она вышла, прижав к груди книги. Варежки и тяжелые тома служили защитой от ветра. По дороге в комнату она зашла в почтовое отделение кампуса и открыла свой ящик. Там лежала пара писем, которые она сунула в статистический сборник. Она помедлила с минуту у двери студенческого союза, сделав несколько глубоких вдохов, прежде чем выйти на ветер.

Как только Милли оказалась в своей комнате, она тут же включила электрический обогреватель, купленный на стипендиальные деньги. Он действовал на нее успокаивающе и был ее самым любимым зимним имуществом, точно так же как электрический вентилятор был ее самым любимым летним имуществом. Она была чувствительна к колебаниям температуры и в такой холодный день, как этот, с особой любовью смотрела на золотистый металлический корпус, заключавший раскаленную спираль. Не снимая пальто и варежек, она поставила чайник. У нее была газовая плита с двумя конфорками, и, прежде чем лечь спать, она всегда тщательно проверяла, чтобы конфорки были выключены. И она всегда приоткрывала окно, оставляя крошечную щелочку, даже в самый сильный мороз. Поговаривали, что в самые холодные ночи она ложится в постель в пальто поверх свитера и теплых кальсон, а однажды, при минус сорока, даже в паре зимних бот. Сегодня вечером электрический обогреватель сразу согрел ее после уличной стужи. Она взяла запеканку с подоконника и поставила ее перед обогревателем. Она налила горячую воду в заварочный чайник поверх заварки, а когда чай настоялся, наполнила чашку и размешала в ней пол-ложки сахара. Она сидела на своем единственном стуле, старом деревянном кухонном стуле. Ноги в носках она положила на низкий табурет, придвинутый поближе к обогревателю. Запеканка постепенно оттаивала на блюдце, стоящем рядом с ногами. Когда еда достаточно разогрелась, она разожгла газовую плиту, поставила сковородку и положила на нее запеканку, добавив немного сливочного масла, чтобы подрумянить корочку. Ветер на улице не утихал. Снег царапал окно, но не мог до нее достать. У Милли Энн Клауд дела обстояли как нельзя лучше. Она сидела в своей теплой комнате, пока снег наметал сугробы, и поджаривала ноги у раскаленного обогревателя. Ужин был практически готов. Оставались два письма, которые предстояло вскрыть.

Первое было совершенно обычным. Оно пришло от матери, которая теперь жила в Брейнерде[89]. Она всегда писала подробно, в основном о проделках ее собаки, кошки и бездельниц подруг, новости были утешительные, но никогда не представляли особого интереса. Второе письмо было от Томаса Важашка, и это письмо Милли очень заинтересовало. На самом деле письмо было действительно потрясающее. Во-первых, обнаружилось, что помимо отца ее помнят и знают все люди в племени. Во-вторых, что ее выводы сочтены полезными. В-третьих, вся эта история с прекращением действия договоров. Как бы там ни было, она не думала, что повлияет на нее лично. Но то, что соплеменники отца считают ее полезной, согревало даже лучше, чем обогреватель.

Что ей было нужно

Веру тошнило – столько времени, сколько она помнила. Дело заключалось не только в постоянном движении, покачивании, в вонючем маленьком пространстве, где ее держали и куда мужчины, пользовавшиеся ее телом, входили днем и ночью (хотя она не могла отличить день от ночи). Помощник повара, который, как предполагалось, должен был о ней заботиться, принимал предназначавшиеся ей снадобья сам, из-за чего агония Веры была постоянной. Ее выворачивало наизнанку. Мозг едва умещался в черепе. Помощник повара попытался улучшить ее состояние, давая ей меньшие дозы. А потом то, в чем они оба нуждались, исчезло. Вера чесалась, визжала, стонала, как демон, кидалась на стены. Но становилось лишь хуже. Она извергала пену, ходила под себя и вела себя так устрашающе, что однажды ночью ее одели в поношенную одежду и перенесли с корабля на причал. Мужчина, который использовал то, что ей было нужно, знал, каково это – не иметь того, что требовалось им обоим. Он посоветовал другим не бросать ее в озеро, которое было холодным, анаэробным в своих глубинах и хорошо сохранило бы тело, которым они пользовались. Поэтому двое из них бросили ее лежать без сознания на грязном одеяле в конце переулка в Дулуте[90].

Старик Зима

Иногда Бибуну казалось, что его дух будет перелетать с дерева на дерево, как любопытная птица. Он представлял, что будет наблюдать за живыми, звать их и петь им. Но если он слишком увлекался этой мыслью, то не мог избавиться от чувства одиночества. Живые перестали бы его узнавать. Нет, он отправится в свое четырехдневное путешествие в город мертвых пешком. Там идет пир, вечный пир, и все его любимые блюда разложены на широком столе из желтого камня. Все в этом городе будет золотистого цвета, за исключением, пожалуй, еды, которая сохранит свои земные краски – синие и фиолетовые ягоды, жареное коричневое мясо, красное желе, хлеб и лепешки. Он будет есть и есть. Едой он поделится со всеми людьми, которых потерял, по которым скучал. Когда он увидит свою дорогую ниинимоше, что она сделает? Свистнет ему? Раньше они окликали друг друга весенним свистом синицы. Да, ему следует сразу направиться к ней. К чему болтаться среди живых? Пускай делают то, что должны.

Но пока уходить было трудно.

Красота листьев снова исчезла – великое колесо года сделало еще четверть поворота. Изящные ветви резко выделялись на фоне неба. Ему нравилось, когда открывались истинные очертания деревьев. Он спал и спал. Мог проспать целый день и всю ночь. Ему казалось странным, что, имея в запасе так мало времени, он проводит его в таком восхитительном забытьи. Он все еще жаждал насладиться величием этого мира. Когда в теплые дни он укутывался и сидел на улице в своем маленьком кресле, он чувствовал, как корни деревьев гудят под землей. Деревья в последний раз пили перед сном из великих вод, текущих там, внизу. Как и он пил перед отходом ко сну. Под этим слоем воды он чувствовал присутствие неких существ. Они двигались так медленно, что люди обычно не подозревали об их существовании. Но он действительно ощущал их движение под землей. А еще глубже, гораздо глубже, под этими существами, полыхало пламя творения, погребенное в центре земли звездами.

Бибун подбросил в печку еще дров. Подвинул свою раскладушку поближе к теплу. Затем лег на спину и закрыл глаза. Под одеялом ему было тепло, даже ногам. Потом он принялся наблюдать за хороводом серебристых женщин, танцующих на покрытом льдом поле. Одна из них повернулась к нему и взмахнула маленьким веером из перьев пестрого дятла. Это была Джулия.

«Скоро увидимся», – подумал он. Но на следующее утро проснулся в своей провисшей постели. Было тепло, хотя огонь в печке погас. С большим трудом он заставил его вспыхнуть опять. Скоро придет Уэйд и будет топить печку весь день. Большую часть ночей Уэйд тоже присматривал за ним, оставшись в его доме. Но Бибуну было о чем подумать, и он не возражал против одиночества. Он помочился в предназначенное для этого ведро. Вскипятил воду, приготовил чай и овсянку. Пока Бибун ел и прихлебывал чай, он насвистывал и думал.

Когда они сели вместе и его дядя коснулся колена