Ночной сторож - Луиза Эрдрих

– Классной станет твоя победа. Так что давай держать рот на замке, – подытожил Барнс.

Удары

Лесистая Гора начал беспокоиться. Звук топора, которым она рубила дрова, в прошлый раз возбудил его. Совсем чуть-чуть. Чистая нота раскалываемого полена, уверенность удара, твердость, звон металла, входящего в дерево. Каждый удар был точным и мощным. В нем было что-то такое, чего он не мог описать. Что-то, делающее с ним невыразимые вещи. Дрожь внутри. Вибрирующий трепет. Теплый поток ощущений, который он скрыл, резко сев на стул и наклонившись к столу, рядом с ребенком, который внимательно смотрел на него, улыбаясь беззубой улыбкой. Кто, черт возьми, мог устоять? Жаанат отвернулась от своей маленькой печки и поставила на стол походную миску. Она подала ему овсянку – без изюма, без сахара, пустую. Должно быть, на той неделе они доедали остатки еды. Сегодня был четверг[86].

Жаанат увидела, как он уставился на овсянку.

– Не волнуйся, – сказала она. – У нашей девочки завтра получка.

Она взяла ребенка и начала его кормить, поддевая на кончик ложки по нескольку капель детской смеси. Малыш, казалось, думал, что это роскошное угощение, а потому Лесистая Гора тоже принялся есть овсянку, медленно, под повторяющиеся звуки колки дров. Удар. Удар. Черт возьми. В его груди образуются трещины, и через них начинает сочиться вся его нежность. Удар. Удар. Как она могла так с ним поступить? Он внезапно вспомнил о том, как она изображала водяного быка. Ему захотелось ударить себя.

* * *

Барнс попросил своего дядю приехать и поделиться с Лесистой Горой опытом. Он прибыл на следующий день, тощий, азартный, с волосами точь-в-точь как у Барнса, торчащими над ушами в разные стороны, точно лопнувший тюк сена. Его не зря прозвали Музыкой. Он действительно использовал настоящую музыку на тренировках. Привез с собой электрический проигрыватель и крутил на нем пластинки, самые последние, на максимальной громкости, звучащие в быстром и яростном темпе, чтобы вдохновлять на прыжки через скакалку, обычные, перекрестные и двойные. Он работал над ритмом комбинаций Лесистой Горы, используя ускоренные версии песен «El Negro Zumbón» и «Crazy Man, Crazy» в исполнении группы «Билл Хейли энд хиз Кометс»[87]. Эти песни застревали в мозгу Лесистой Горы и оставались единственными звуками, которые он мог слышать. Они расцвечивали его мир. Его кулаки начинали двигаться сами по себе.

Миндалины

После выходных по случаю школьного бала, а также того, о чем Валентайн и Дорис любили, как они выражались, «пощебетать» и что имело, по всей видимости, какое-то отношение к буш-дансу, езда на заднем сиденье стала еще сильнее раздражать Патрис. Дело выглядело так, будто они говорили, сидя впереди, на своем тайном языке, обозначая случившееся с ними непонятными, бессмысленными словами. Но кого это волновало? А потом, что они знали? Ее подруги казались такими молодыми, что она им завидовала, и такими несведущими, что она их презирала. Слова презрения так и просились слететь с языка, когда она сидела на заднем сиденье и смотрела в окно с безмятежным выражением лица. Одного этого было более чем достаточно, чтобы занять ее мысли. Дома Гвиивизенс уже начинал выходить из бездумной апатии, характерной для новорожденных. Наряду с очаровательным булькающим смехом он научился использовать пристальный взгляд. Нервирующий. Не нежный, как у других младенцев, а какой-то тяжелый. Когда малыш останавливал его на Патрис, взгляд проникал прямо в душу. Как будто мальчику было что сказать. Неужели Вера оставила ему сообщение? Что в нем заключено? Указание места, где ее держат? Требование помочь? Вспомнит ли он о нем, когда научится говорить? Ее сердце забилось быстрее. К тому времени будет уже слишком поздно. До сих пор не поступало никаких известий от людей, с которыми Томас связывался в Городах. Ни слова от тех, кто мог знать. Бернадетт наверняка в курсе. Если Патрис вернется, если подождет у дома Бернадетт, если насядет на нее, сможет ли она узнать, что стало с сестрой?

На работе она внимательно рассматривала своих товарок оценивающим взглядом. Найдется ли среди них хоть одна, способная отказаться ради нее от своих больничных дней? Как Валентайн отказалась от своих? И не говорить потом об этом на каждом шагу, как Валентайн трубит о своем великодушном поступке? Единственная подруга, к которой она могла бы обратиться, Бетти Пай, уже потратила свои дни на удаление миндалин. Пожалуй, с ними она немного переборщила. Она принесла их на завод.

Бетти достала свой ланч-бокс, который представлял собой картонную коробку, покрытую фольгой. Затем поставила рядом с коробкой стеклянную банку. В ней лежало несколько темных зеленовато-коричневых закорючек.

– Есть здесь еще кто-то, кроме меня, у кого не хватает миндалин?

– Мне их удалили, когда я училась в школе-интернате, – сказала Кудряшка Джей.

Она сидела на другом конце стола. На том его конце, где сидела Бетти со своими миндалинами в банке, воцарилась тишина.

– Я сохранила свои, потому что, по отзывам, они такие необычные. А кроме того, они мои! – объявила Бетти.

Она откусила кусок сэндвича с яйцом и принялась жевать, ласково оглядывая своих подруг. Все отодвинулись от нее. Дорис что-то сказала, и Валентайн, как обычно, рассмеялась. Одна только Патрис не отвела от Бетти Пай взгляд, хотя и старалась не слишком пялиться на миндалины. Увы, их вряд ли можно было не заметить. Они походили на пару пиявок. Патрис была голодна и принесла на обед только печеную картошку. Ей доводилось разделывать и готовить кролика, оленя, дикобраза, всевозможных диких птиц, ондатру, бобра – так что ее почти не смутила пара миндалин.

– На параде ты раздала все ириски? – спросила она у Бетти.

– Нет, – ответила та, полезла в свою коробку и бросила Патрис через стол завернутое в бумагу лакомство.

Неожиданно! Патрис положила ириску в ведерко. Глаза Жаанат загорятся, когда она принесет ее домой. Сделать Жаанат счастливой, хотя бы на секунду или две, было в эти дни одной из главных задач, для нее и для Поки. При этом даже ребенок старался изо всех сил. Своей беззубой легкой улыбкой он заставлял Жаанат улыбнуться. Но он никогда не улыбался, когда смотрел на Патрис.

В столовую с самодовольным видом вошел мистер Волд. Он сообщил, что скоро прибудет начальство – инспектировать завод. Все должно быть идеально. Кроме того, теперь больше не будет послеобеденных перерывов на кофе. Он попытался придать своим слабым глазам стальной блеск, а затем исчез. Женщины переглянулись, убрали все до последней крошки и вернулись к работе. Через некоторое время они начали роптать. Никакого перерыва на кофе во второй половине дня? Разве так можно? Как раз в тот момент, когда ты чувствуешь, что больше не выдержишь, когда зрение притупляется, а шея мучительно ноет, мысль о перерыве на кофе – единственное, что способно тебя поддержать. Жить без этого? Это будет коллапс. Патрис по-прежнему работала бок о бок с Валентайн, и когда Дорис не было рядом, Валентайн иногда с ней разговаривала, как раньше. По части перерыва на кофе они держались единого мнения. Затем тон Валентайн изменился.

– Тебе, наверное, интересно,