Последние первые планетяне - Павел Третьяков

– Может сто́ит? – впрочем, возразила Макс. – Нельзя, как другие, упорно отрицать, что ресурсы Моргунова изменят положение дел в Борей-Сити. Позволят избегать трагедий…

– Не надоело крутить одну пластинку?

– Я просто уверена: время настало. Разве вы не чувствуете, как подул ветер перемен? – (Давыдов иронически пожал плечами.) – Да им буквально развеяло прах Громова по чертовой пустоши! – почти вскрикнула девушка, однако быстро успокоилась. – Не смейте усомниться в моем уважении к этому человеку, – сказала она, – однако были вещи, в которых он ошибался, а остальные закрывали глаза. Тупое нежелание вести дел с Моргуновым было такой ошибкой. В ваших силах все изменить…

Давыдов слышал, что девушка еще говорит, но слов уже не разбирал. Не пытался даже – мысли были заняты другим, а именно сочувствием к самому себе, что на его долю человека, прибывшего на Запад по нелепейшей случайности, выпало это нелегкое бремя решить судьбу целого поселения. Николай невольно припоминал все эти неоднократные разговоры не только с Максим, но и с первым помощником, Хоевым, мэром и прочими Леоновыми. Больше всего злило, что эти люди, якобы сильные независимые жители фронтира, как один, перекладывают ответственность за принятие судьбоносных решений на приезжего болвана. Он вспомнил, как ловил себя на схожей мысли в первый день в Борей-Сити, когда прочитал газетную заметку и немало удивился, что работа управления заглохла в ожидании незнакомца со стороны. Словно он, Николай Давыдов – панацея, пилюля от всех болезней в мире беззакония.

Это, в свою очередь, навело молодого начальника на неожиданное заключение, что при всей беззаветной любви и преданности родному краю, фронтирцы тем не менее решительны лишь в бездеятельности и трусости прикладывать свою руку к изменениям на взрастившей их земле. Они кричат, вопят, срывают голоса, заявляя о том, что «подул ветер перемен», и нужно срочно рушить прежние устои и возводить на их руинах новые. Но все-таки стоят в стороне и ждут, пока за них это сделают другие. Поэтому они вечно цепляются за отчаянных одиночек, как старшина Громов, готовых положить жизнь на то, чтобы добиться маломальского успеха. И на пришельцев издалека, вроде Николая, которым нечего терять, ведь в случае неудачи их попросту отошлют назад, в Большое Кольцо, без объяснений и критичных последствий. Они садятся на плечи таких людей, давят, указывают, как лучше будет поступить, чтобы потом, не шевельнув и пальцем, наблюдать положительные изменения, во всеуслышание заявляя, будто стояли у самых истоков прогресса.

За время нахождения на фронтире Давыдов подмечал уже немало неприятных сторон у местных: от оголтелого патриотизма до бессмысленной жестокости. Между тем трусость, как и привычка примазываться к чужим заслугам была наиболее омерзительной из черт.

Страшно представить, к каким выводам и неприятным открытиям пришел бы Николай в результате этих измышлений, однако от большего погружения в кроличью нору начальника спас автомобильный навигатор. Система заговорила суровым тоном, как будто обозленная на глупых пассажиров, и сообщила, что до пункта назначения остается не более двух кварталов. Полицейские быстро переглянулись и, не произнеся ни слова, тем не менее согласились, что развернувшийся в машине спор должен остаться между ними, и не следует больше поднимать этой неудобной темы. Разумеется, каждый остался при своем мнении. Давыдов, как и раньше, видел предложение перевернуть прежние порядки форменным безумием, а Максим, со своей стороны, сочла, что старшина глуп и податлив, и не пойдет наперекор устоям многих лет.

Этот разговор, таким образом, укоренил недопонимание между офицерами борейского управления, что, несомненно, в свете грядущего было совсем не добрым знаком.

Глава седьмая. Четыре первых знакомства

«Есть распространенное мнение, будто Запад, помимо прочего, является идеальным пристанищем для людей, уставших от жизни, вечных странников, тихонь и одиночек. Я вам скажу – это откровенно чушь. Какой бы бесконечно быстрой и полной тревог ни казалась жизнь в Большом Кольце, она стократ спокойнее жизни на фронтире. Я на собственном опыте убедился, что только сумасшедшие бегут сюда от так называемой петли рутины. И́щите нового начала? Бесплатный вам совет: не ищите на Западе…»

Р.Р.

Из заметок о Западе, 22** год

31

Как на первых порах пребывания Давыдова в городе недоверие к выскочке с востока не мешало офицерам верно исполнять долг, так разногласия, нынче разобщившие управление на несколько лагерей, не препятствовали тихому, но верному течению дел, касающихся убийства Василия Громова. Хотя первый помощник и Камилла все еще не упускали шанса дать понять, что не верят в причастность Призраков Охоты к случившемуся, ссылаясь по большей части на прежнюю бескровность разбойничьих налетов, они тем не менее, стиснув зубы, отрабатывали жалование и вместе со всеми составляли план по аресту неуловимых преступников.

Лидерство в этом вопросе ожидаемо возложил на себя старик Хоев. С его выдающимся опытом службы фронтирским законником, особенно во времена, когда жизнь на Западе была до того опасна, что и рядовые граждане не выходили из дому без револьвера, Борис выступал незаменимой деталью сложносочиненного полицейского механизма. Сколько ни уговаривали члены Совета Старейшин его отойти в сторонку от опасного предприятия и оставить поимку убийц на долю «озорного молодняка», Хоев тем не менее не помышлял отступать. Он смеялся порой, что таких трусливых сосунков, как Призраки, за всю службу еще не видывал. Вот в его годы, вспоминал, преступники были настоящие: до мозга костей бессердечные упыри.

Иными словами, Борис умышленно недооценивал бандитов, с которыми им предстояло сцепиться. Николай не мог понять, действительно ли старик верит в коллег, или с его стороны это способ подхлестнуть юных товарищей перед решающими днями.

Не успели в городе стихнуть разговоры о том, какую чудесную сыграли церемонию по Громову, и как печально, но спокойно знать его судьбу, а законники уже разрабатывали идеи, чтобы застать Призраков врасплох и заставить самих прийти в руки полиции.

Через пару дней после разговора Николая с Максим офицеры съехались на загородную станцию на «Глотке». Стоял аномально холодный вечер, и воздух на вершине горного хребта, чистый, словно отфильтрованный, хорошенько прочищал мозги и благоволил полету мысли и свободе