Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

беспомощной и слабой. Она резко, насколько позволяла сильная тряска и её собственное скованное состояние, села ровно, её спина выпрямилась в струну, а подбородок дерзко и вызывающе поднялся вверх, демонстрируя презрение. Её мгновенно протрезвевший взгляд упал на её собственные, беспомощно лежащие на коленях тонкие руки, стянутые у самых кистей тугим, белым пластиковым хомутом.

Стяжка болезненно впивалась в кожу при любом, даже самом незначительном движении. Злобно поморщившись, сжимая до хруста челюсти от переполнявшей её ненависти и чувства глубочайшего унижения, она выкрикнула в сторону передних сидений, вкладывая в свой возглас всю ярость, всю боль и все отчаяние, на какие только была способна:

— Что, русаки, ликуете и поздравляете друг друга? Поймали самого опасного диверсанта и шпиона? — Язвительно вспыхнула Юлька. — Больше вам на этом проклятом фронте делать нечего, как на безоружных девочек с камерами, а не с автоматами, охотиться? Герои, блин, нечего сказать, вот уж действительно, настоящие защитники отечества, с безоружной девчонкой справились!

Парень, сидевший рядом, тот самый Родной, лишь усмехнулся, не отрывая взгляда от прикрытого им же люка.

— Ух какой нам опасный диверсант с маникюром и дорогой камерой в рюкзаке попался. Стяжки нацепили для твоей же безопасности, опасались, поцарапаешься, когда очнешься— От его насмешливости расхохоталась вся группа. — Успокойся, милая, криком тут ничего не добьешься. Сохрани силы, они тебе еще пригодятся.

— Не называй меня так! — Прошипела Юля, её голос дрожал от ненависти. — Я вам ничего не скажу! Ни имени, ни звания! Вы можете меня пытать, убивать, но я не предам Украину!

— Родной, заткни её. Надоели эти заученные мантры. — С переднего ряда донесся усталый, хриплый голос Жаркого. — Всю войну слушаем, как они орут про «несокрушимость» перед тем, как драпать.

— Да мне что… — Пожал плечами Родной, но в его голосе не было злобы, лишь какое-то странное, профессиональное любопытство. — Девка, а ты вообще понимаешь, где была? В том селе, куда ты так стремилась, твои «хлопчики» уже часов десять как сдали позиции. А та пара упырей, что в коровнике отстреливались, они не герои, они самоубийцы. Их свои же бросили, как и тебя.

— Врешь! — Юля резко дернулась, и пластиковый хомут впился ей в кожу. — Они сражались до конца! А вы… вы просто животные! Оккупанты! Вы пришли на нашу землю убивать и разрушать!

— На «вашу» землю? — «Родной» наклонил голову. — А парень в том коровнике, с Львовской пропиской в паспорте, он зачем на Донецкую землю приехал? За что его твои «идейные» насильно мобилизовали и кинули в мясорубку?

Юля на секунду замешалась, в её сознании, как эхо, прозвучали слова солдата из окопа под Часовым Яром. Но годы промывки мозгов взяли свое, выстроив привычный барьер.

— Он защищал Украину от таких, как вы! От рашистов! А вы его убили!

— Мы его не трогали! — Спокойно, глядя в окно, сказал Жаркий с переднего сиденья. — Он сам подорвался на своей же растяжке, когда пытался отходить. Глупо. Среди украинских солдат созревает понимание, поэтому и дезертиров полно.

— Не верю я вам! — Юля сжала кулаки. — Вы все врете! Вы хотите меня сломать! У меня есть отец! Он командует батальоном «Волчий клык»? Он найдет меня и сотрет вас всех в порошок! Он отомстит за каждого!

В салоне на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только гудением двигателя. «Родной» перевел взгляд на Жаркого, потом снова на Юлю.

— «Волчий клык» много крови пролил. — Взгляд бойца стал более пристальным.

— Да вы его боитесь? — Юля выпрямилась, в её глазах вспыхнула гордость и надежда. — Боитесь, животы трусливые?

— Жаркий, слышал? — Родной тяжело вздохнул и откинулся на спинку сиденья.

— Слышал! — Последовал лаконичный ответ. — Батальон «Волчий клык» разгромлен в Бахмуте три дня назад, а остатки, кто выжил сдались в плен. Твоего отца не нашли среди раненых и пленных. Скорее всего Микола убил и валяется в какой-нибудь грязной канаве.

— Это… это опять ложь! Он жив! — Юля почувствовала, как у неё подкашиваются ноги, даже сидя. — Он вырвался!

— Может, и вырвался. — Сказал Родной, и в его голосе вдруг прозвучала неожиданная, едкая усталость. — Может, сейчас так же, как мы, по какой-то раздолбанной дороге едет в тыл или сидит в своём новом штабе в Часовом Яре и ругает своих командиров, всех кто его так бездарно подвёл. Война, детка, она для всех одинаковая. И для «русаков», и для «укропов». Всех она в мясо перемалывает, жаль, что такие, как ты, идейные, всегда последними это понимают.

— Я ничего от вас понимать не хочу! — С отчаянием в голосе выкрикнула Юля, чувствуя, как почва уходит из-под её идеологических догм, но отчаянно цепляясь за них. — Вы — враг и точка!

— Как знаешь. — Родной махнул рукой и отвернулся, смотря на проносящийся за окном выжженный пейзаж. — Похоже тебя, милая, не образумить и побереги пафос для своих. Мне только одно непонятно, что такого льют вам в уши, превращающих нормальных людей в зомби.

Наши особисты с тобой поговорят. Они у нас, знаешь ли, тоже мастера по прочищению мозгов «идейным», только подход у них… менее поэтичный.

Он замолчал, дав понять, что разговор окончен. Юля откинулась на сиденье, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Гнев всё ещё кипел в ней, подпитываемый годами ненависти, но теперь в нём появилась первая, едва заметная трещина — холодная струйка страха и того самого, нежеланного понимания, прорывавшееся сквозь годы пропаганды обрывками чужих слов. Юля вновь почувствовала запах смерти, смотрела на усталые лица этих самых «врагов», кто не стали её бить или унижать, а просто везли, как неудобный, но необходимый к пониманию груз.

Тряска и грохот, сопровождавшие их движение по разбитой в щебень дороге, наконец-то прекратились, сменившись непривычной, давящей тишиной, в которой теперь отдавался лишь шуршащий шепот дождя по броне и приглушенное дыхание людей в салоне. Закончились и бессвязные, нервные, надоевшие всем, включая её саму, попытки Юльки заговорить с молчаливыми, штурмовиками. Они сидели, не выражая ни малейших эмоций, лишь изредка бросая на неё короткие, оценивающие взгляды, от чего по спине девушки бежали мурашки.

Дверь с громким скрежетом открылась, и её, не грубо, но и не особенно церемонясь, передали под опеку подошедшему офицеру — майору с небритой, заросшей щетиной кожей и с такими уставшими, помутневшими глазами, что было очевидно: этот человек не смыкал глаз уже несколько ночей подряд, а может, и недель, и держался лишь на силе воли и автомате.

«Жаркий», наблюдавший из окна машины за тяжело, с неподдельной усталостью вышагивающим по мокрому асфальту майором, резко потребовал от водителя.

— Давай, посигналь ему, чтобы обратил внимание». Короткий, резкий