Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

отсюда, остались держаться только самые отпетые, самые фанатичные и отмороженные из нацбатов — все остальные, кто был хоть немного адекватен, либо уже давно в земле, либо каким-то чудом сбежал, пока такая возможность еще вообще существовала.

— Что ты несешь, предатель и трус, как ты вообще смеешь так говорить! — Внезапно, срывающимся от ярости голосом, вмешался в разговор другой солдат, одетый в рваный камуфляж с узнаваемой, хоть и затертой нашивкой «Правый сектор» и с горящим фанатичным огнем взглядом. — Ты своей подлой трусостью и своими гнилыми речами позоришь память всех павших героев и предаешь великую, единую Украину, какую мы все здесь обязаны защищать до последней капли крови!

— Предатель, говоришь? — Парень, кого только что обвинили в предательстве, лишь безучастно пожал плечами, даже не удостоив своего оппонента взглядом, и продолжил с той же ледяной, отстраненной горькостью. — А не расскажешь ли ты нам всем тогда, дорогой наш защитник, кто именно вчера, когда под Бахмутом припекло, первым бросился к внедорожнику, бросив на произвол судьбы целую роту, за кого, будучи сержантом, должен был отвечать? Кто, когда в его шикарную машину угодил случайный осколок, первым, не раздумывая, нырнул в грязную придорожную канаву, прикрывшись телами других, менее расторопных бойцов? Это был ты, Сашко! Это был именно ты, я все видел своими глазами! Ты не воевал, как все мы — ты отсиживался и прятался, как самый настоящий трус, а теперь строишь из себя героя!

Юля, услышав этот страшный, разоблачающий диалог, замерла на месте, словно вкопанная, чувствуя, как по ее спине бегут леденящие мурашки. Ее камера, казалось, жила своей собственной, независимой жизнью, безжалостно фиксируя каждое произнесенное с горечью слово. Каждый полный отчаяния и безысходности вздох, каждый взгляд, в ком читалась не героическая ярость, а лишь усталое, всепонимающее отчаяние и полная опустошенность.

— Мы тут, в этой грязной яме, отнюдь не герои, поверь мне, девочка. — Глухо, словно сквозь плотную пелену кошмарного сна, проговорил третий солдат, самый старший по возрасту, с грязной, пропитанной сукровицей повязкой на глазу и с лицом, насквозь отражающим неизбывную, выстраданную боль. — Мы — самое настоящее, банальное пушечное мясо, расходный материал, списываемый со счетов. Нас сюда, на эту бойню, загнали насильно, как безгласный скот привели на убой. А эти ублюдки… — Он с немым, леденящим душу презрением кивнул в сторону офицеров, кто, укрывшись у сохранившейся стены, небрежно попивали горячий кофе из своих армейских термосов. — Они отсиживаются в относительно безопасном тылу, громко трещат по рации о «неминуемой славе Украины» и с нетерпением ждут, когда же на их погоны упадут новые, давно заслуженные звездочки. А мы, простые солдаты, тем временем медленно, но, верно, гнием здесь, в этой отвратительной, липкой грязи, под непрекращающимися ни на секунду обстрелами, без нормальной еды, без полноценного сна, без малейшего проблеска надежды на спасение и на возвращение домой.

— Вы же сейчас защищаете свою Родину, свою землю, свои семьи! — Почти выдохнула Юля, цепляясь за последний, уже треснувший и готовый рассыпаться в прах оплот своих рушащихся на глазах иллюзий, за те пропагандистские штампы, которые еще недавно казались ей незыблемой истиной.

— Какую Родину, какую землю, о чем ты вообще говоришь? — Горько, с надрывом и истерикой рассмеялся тот самый молодой парень, и в его смехе слышались отчаяние и боль. — У меня мой родной дом находится в Донецке, что я любил всем сердцем. Моя мать до сих пор осталась там, в подвале, и она всегда, с самого моего детства, повторяла мне: «Запомни, сынок, наша настоящая родина — это великая Россия, а не то, что пытаются нам здесь навязать». Я учился в Харькове, женился всего год назад на прекрасной девушке, а потом меня, абсолютно случайно, просто схватили на проспекте, когда мы с женой и нашим маленьким ребенком мирно гуляли в парке, и насильно, под дулом автомата, привезли сюда — «защищать» тот самый Бахмут, помню с детства, всегда летом жил у бабушки в Артемовске. Я даже не понял и не осознал сначала, что это один и тот же город, пока своими глазами не увидел разбомбленные, дымящиеся развалины.

Юля, слушая эту исповедь, с болезненной, почти физической ясностью почувствовала, как внутри нее что-то окончательно и бесповоротно ломается — не просто сердце или душа, а целая, тщательно выстроенная годами государственной пропаганды, школьных учебников, телевизионных новостей, отцовских патриотичных рассказов и ее собственных пламенных роликов система верований и убеждений.

Она приехала сюда, в этот ад, чтобы снимать «настоящих героев», чтобы вдохновлять миллионы своих подписчиков, чтобы стать «голосом» всей нации, а вместо этого ее уши, ее сознание, ее самое нутро впитали иную, страшную, грязную, но шокирующую человеческую правду, которая теперь вырывалась наружу обрывками фраз, долетавших из разных уголков окопа.

— Лучше бы в тылу на каком-нибудь заводе трудиться с пользой для своей семьи, а не просто гибнуть здесь без смысла и цели… — Пробурчал кто-то из солдат, а потом непрекращающимся гулом посыпались фразы из уст деморализованных защитников Украины.

— Я бы отдал абсолютно все, что у меня есть, всю свою жизнь, только чтобы выбраться отсюда живым и увидеть свою семью…

Эти бандеровцы, эти националисты, нас, мобилизованных с востока, боятся куда больше, чем самих русских, они смотрят на нас, как на предателей…

В Бахмуте в мае нас просто бросили на произвол судьбы, отступили, а мы остались одни, как мишени для вражеской артиллерии…

Никто не пришел нам на помощь, никто не поддержал, мы были обречены с самого начала…

Мы не воюем здесь, не сражаемся за идеалы — мы просто, из последних сил, пытаемся выживать в этом аду, день за днем, час за часом…

Офицер, заметивший незнакомую девушку с камерой и почувствовавший неладное, резко направился к ней в сопровождении двух других. Один из них, с лицом, изборожденным старыми шрамами и новыми морщинами, с взглядом, полным фанатичной, слепой ненависти ко всему чужому и инакомыслящему, грубо, почти с применением силы, вырвал камеру из ее ослабевших, дрожащих пальцев.

— Что ты тут стерва беспринципная, записываешь без разрешения, какие-то свои грязные компроматы? Ты зачем снимаешь этих блеющих, жалких и ни на что не способных баранов, которые понимают только язык хлыста и грубой силы, а не уговоры и приказы? — Прошипел он, его лицо исказилось от злобы.

— Я… я из свободной прессы, я имею право снимать… Я должна донести до людей правду о том, как украинские герои, страдая и превозмогая боль, защищают нашу единую Украину от захватчиков. — Попыталась оправдаться Юля, но ее голос звучал неубедительно и слабо.

— Где