Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

на самой дальней окраине села. Было не понятно, откуда такое упрямое почти наглое и безрассудное противодействие фанатичных боевиков нацбата, огрызавшихся прицельным огнем. После боя воцарилась неестественная гнетущая и давящая на уши тишина, всегда казавшаяся особенно зловещей после минут адской какофонии разрывов и стрельбы.

Один из наиболее опытных бойцов группы с позывным Родной, занимался плановым и методичным осмотром прилегающей к месту недавней перестрелки территории. Своим острым, наметанным в дюжине рейдов и боевых выходов взглядом профессионального охотника вдруг заметил странную, неподвижную и явно не вписывающуюся в общий пейзаж фигуру. Кто-то обездвижено навалился всем своим весом на уцелевший фрагмент покосившегося от взрывной волны деревянного забора. Это была худая девушка в грязном, порванном в нескольких местах камуфляже.

Её неестественная, обмякшая поза безоговорочно говорила о полном, тотальном физическом и нервном изнеможении, о полной капитуляции тела перед волей сознания. Родной моментально, со скоростью, отработанной до автоматизма, замер в стойке, инстинктивно пригнулся, уменьшив свой силуэт, и его пальцы сами собой легли на холодную металлическую спусковую скобу автомата. Его глаза, сузившись от предельного концентрационного напряжения, быстрыми, сканирующими, как у хищной птицы, движениями принялись изучать каждую щель, каждую груду битого кирпича, каждый темный проем в окружающей местности. Выискивая малейшие признаки возможной, тщательно замаскированной засады или смертельной ловушки, опасаясь самого страшного и подлого на любой войне.

Штурмовик допускал вероломный и коварный подвох, способный в одно мгновение стоить жизни не только ему самому, но и всем его боевым товарищам, находившимся поблизости. Убедившись после нескольких долгих секунд напряженного изучения пространства, что непосредственной, явной угрозы не наблюдается, он медленно, не делая резких движений, поднес рацию к самым губам и доложил командиру своим обычным, спокойным, выверенным до нюансов голосом, в котором не было и тени паники или неуверенности.

— Жаркий, у меня визуал. — Сообщил штурмовик. — Объект на южной окраине, у остатков деревянного забора. Девчонка, одна, в камуфляже, вижу четкие бандеровские нашивки на рукаве. Не двигается, повторяю, не двигается совсем.

Из рации после короткой, заполненной лишь шипением эфира паузы, послышался резкий, лаконичный и начисто лишенный всяких посторонних эмоций голос командира.

— Родной, говори конкретно, без лирики и без воды, не неси ерунды. Состояние объекта? Живая? При себе видишь оружие? Доложи по форме.

Родной, не сводя с девушки пристальных, изучающих глаз, медленно и предельно осторожно, крадучись, словно подбирающийся к осторожной добыче охотник, начал подбираться к ней поближе, стараясь не производить ни малейшего лишнего шума, который мог бы её спугнуть или выдать его присутствие кому-то еще.

— Не шевелится, но дыхание визуально есть, грудь поднимается. — Так же четко, по-военному, доложил он, анализируя каждую деталь увиденного. — Оружия в непосредственной доступности нет, по сторонам в радиусе метра — полтора тоже не наблюдаю. — Он сделал еще пару осторожных, расчетливых шагов по мягкой, перемешанной с грязью земле, и его цепкий взгляд упал на одну из цветных шевронов на её рукаве. — У неё на левом рукаве нашивка — «Пресса». Похоже, журналистка.

— Пульс проверь, и быстро, без задержек! — Незамедлительно, без раздумий последовал следующий приказ, в котором сквозь официальный, сухой тон явно проскальзывала практическая, житейская озабоченность. — Не задерживаемся тут на одном месте, долго торчать нельзя.

Родной коротким, точным, почти медицинским движением наклонился к неподвижной девушке, на секунду приложил два пальца к её шее, чувствуя под холодной, липкой от пота кожей слабую, но вполне отчетливую и ритмичную пульсацию сонной артерии.

— Жаркий, девчонка жива, пульс стабильный. — Тут же доложил он, поднимаясь в полный рост. — Она в полном отключении, без сознания, на внешние раздражители никаких реакций. Силы её, похоже, окончательно покинули, просто отключилась на нервной почве.

Понял! — Почти сразу, отсекая лишние вопросы, парировал Жаркий. — Забираем её с собой, аккуратно, и немедленно отходим к основной точке сбора. Быстро, четко и без лишнего шума. — Приказ был отдан коротко и ясно, и его, как и полагается в такой ситуации, не обсуждали, а лишь беспрекословно выполняли.

Юлька очнулась уже гораздо позже, от монотонного гула мощного двигателя и от сильных, ухабистых толчков, бросавших её тело на тряском сиденье, и первое, что она смутно ощутила возвращающимся сознанием — это жесткое, неудобное, обитое грубым брезентом сиденье под ней и едкий, въедливый запах бензина, машинного масла, мужского пота и холодного оружейной смазки металла, который показался ей самым отвратительным ароматом в мире.

Она лежала, скрючившись, на заднем сиденье армейского автомобиля, и её первым осознанным, выстраданным и инстинктивно-осторожным решением было не раскрывать глаза сразу, а попытаться, сквозь притворное, имитирующее беспамятство состояние, оценить окружающую обстановку, понять, где она и что с ней происходит. Девушка прислушивалась к ровному дыханию окружающих людей и редким, скупым, обрывочным репликам.

Юля мысленно насчитала вокруг себя пятерых взрослых мужчин — по голосам и распределению веса, всю ту самую российскую штурмовую группу, что взяла её в плен там, у покосившегося забора. Их крупные, мощные фигуры, облаченные в разгрузочные жилеты, набитые магазинами, и в грязный, пропахший порохом камуфляж, казались ей огромными, враждебными и чужими в тесном, замкнутом пространстве броневика, наполняя её животным, сковывающим страхом. Сидящий рядом с ней парень, тот самый, что проверял её пульс, с легкой, скорее усталой и циничной, чем по-настоящему веселой, усмешкой.

— Хватит уже притворяться, милая, пора возвращаться в реальность и открывать свои глазки, хватит спать. — Он нарушил тягостное молчание, обращаясь к ней напрямую, хотя её глаза все еще были плотно закрыты. — Я уже давно, еще там, на месте, когда тебя осматривал, все тщательно проверил — у тебя нет ни серьезных сквозных или осколочных ранений, ни даже малейших клинических признаков контузии. Простое нервное истощение, не больше, обычная для таких условий реакция перегруженной психики».

— Да брось ты, Родной, не трогай её, не трать на неё силы и нервы. Она не ранена, она просто банально перетрусила до полусмерти, вот сознание на защиту и отключилось, бывает. Девочка-то, я гляжу, поди, самая что ни на есть идейная, до самого основания мозга костей накачанная ядом ихней, укропропагандой. — С переднего ряда, оттуда, где сидел водитель и, судя по властным интонациям, сам командир группы, донесся другой, более хриплый, пропитанный многолетним курением и усталостью, циничный голос. — Для нее мы все здесь не люди, а сказочные чудовища. Доедем до своих — сдадим её сразу нашим особистам, пусть они сами со всем этим разбираются, кто она такая, откуда взялась и что там, интересно, делала одна-одинешенька на самой передовой линии боестолкновения.

Услышав эти пренебрежительные, полные уверенности в своей правоте слова, Юлька больше не могла заставлять себя притворяться