Мистер Морг - Роберт Рик МакКаммон

— Помогите! — сказал Мэтью и показал рукой на колодец. — Мой друг ранен!

Ответа он, конечно же, не получил. Мэтью попробовал перейти на французский: он по опыту знал, что многие индейцы выучили этот язык (или его ломаный вариант, передававшийся от поколения к поколению) у иезуитов и миссионеров-сульпициан.

— Aidez-moi! Mon ami est blessé![5]

Снова не последовало никакого отклика.

— Mon ami est blessé! — повторил Мэтью, напирая на французское слово, означающее «ранен». Для убедительности он добавил: — S'il vous plait![6]

Но было уже ясно, что индейцы этого языка не знают: они продолжали сидеть и смотреть на Мэтью, как если бы он обращался к каменным статуям.

Ждать больше было некогда — пусть делают что хотят.

Он снова принялся привязывать веревку к деревянной опоре, а закончив, заглянул в колодец и крикнул:

— Хадсон! Я спускаюсь обратно!

Взявшись окровавленными руками за веревку, он уже собирался перемахнуть через край, когда его схватила за плечи пара рук — словно обтянутое плотью железо — и отодвинула в сторону, как будто он весил не больше лепешки.

Трое индейцев посмотрели вниз на Грейтхауса, который висел неподвижно и не ответил на зов Мэтью. Прежде чем к Мэтью вернулся дар речи, старший, теперь уже серьезным тоном, сказал что-то двоим другим (для непросвещенного уха Мэтью его фраза прозвучала как «ха хача пэк»), и один из молодых людей без колебаний ухватился за веревку и молниеносно спустился в колодец. Он погрузился в воду рядом с Грейтхаусом и шлепнул его ладонью по затылку, а когда тот пошевелился и издал приглушенный звук, нечто среднее между стоном и проклятием, из уст юного индейца вырвался, по мнению Мэтью, радостный вопль, хотя на самом деле это, конечно же, было какое-то слово.

Еще одна команда старшего — на этот раз громкий дробный стук, напоминавший стаккато малого оркестрового барабана, — и юноша в колодце, одной рукой обхватив Грейтхауса поперек корпуса, а другой держась за веревку, как ни удивительно, пополз вместе с ним вверх. Если бы Мэтью сам не был свидетелем такой физической силы, он бы никогда в это не поверил. Для страховки второй молодой человек тоже повис на веревке и под скрип и треск опорной балки сполз вниз навстречу поднимавшемуся с Грейтхаусом товарищу. Партнер Мэтью еще не окончательно превратился в мертвый груз: он кое-как пытался опираться руками и ногами о камни. Мэтью подумал, что ошеломленный Грейтхаус, должно быть, решил, будто его уносит на Небеса парочка ангелов в неожиданном обличье.

Они с легкостью вытащили Грейтхауса из колодца, и Мэтью почувствовал себя каким-то доходягой, едва ли способным справиться с силой тяжести, — а так, собственно, сейчас дело и обстояло. Старший индеец снова заговорил («хе ки шакка тей» — вот что услышал Мэтью), одновременно сделав правой рукой хватающий жест, и один из мускулистых храбрецов немедленно поднял Грейтхауса и взвалил себе на правое плечо, словно бараний бок.

— Хай, хай! — сказал старший и стянул с Грейтхауса сапоги.

Он вылил воду и бросил их на землю у ног Мэтью. Затем, по короткой и резкой команде старшего, как будто выплюнувшего: «Тат!», молодые люди побежали в сторону, противоположную тому месту, где Мэтью с Грейтхаусом и Моргом вошли в форт. Тот, что нес Грейтхауса, казалось, почти не чувствовал его тяжелого веса, и через несколько секунд индейцы исчезли среди руин.

Старший хлопнул в ладоши, чтобы привлечь внимание Мэтью, и показал на сапоги. Мэтью понял: если он собирается куда-то двигаться, нужно обуться. Сапоги были великоваты, но, к счастью, в них вполне можно было идти. Натягивая их, он заметил, что его треуголка, ранее упавшая на землю, пропала — как, впрочем, и ларец, и пистолет.

Индеец подобрал три лука и колчаны и повесил их себе на плечи. Не успел Мэтью надеть второй сапог, как индеец развернулся и побежал вслед соплеменникам. Это означало, что Мэтью волен последовать за ними или нет, это уж как ему будет угодно, но в любом случае, сколь бы тяжко ему только что ни пришлось, ждать его никто не будет. Испытывая жгучую боль, с каждым шагом пронизывавшую ноги до самых колен, он пустился вдогонку за старшим индейцем.

Тот, не оглядываясь, бежал между развалинами сгоревших домишек, сожженных, возможно, его отцом. Двое других с Грейтхаусом уже скрылись из виду. Мэтью спотыкался, иногда чуть не падал и держался на ногах одним лишь усилием воли, но и у этой ценной способности был свой предел. Старший индеец тем временем выбежал из форта через еще одну зияющую брешь в стене, поросшую по краям ползучими растениями, и исчез в мокром лесу. Мэтью последовал за ним в непроходимую глушь по единственной, едва заметной узенькой тропинке. Вокруг росли могучие деревья, ветви которых смыкались друг с другом футах в семидесяти над землей. Ползучие растения толщиной с якорные канаты свисали, казалось, с самых облаков. Холодный ветер кружил мертвые листья, в небе пролетела стая судей-ворон, безмолвно вынося Мэтью свой приговор. Его словно придавило перстом Божьим. Дело не только в том, что Грейтхаус серьезно ранен и, может быть, почти при смерти, — еще и Морг выпущен в мир, и побегу этого чудовища поспособствовало молчание Мэтью — и, да, алчность, если называть вещи своими именами.

Как сможет он жить с этим?

Уже через три или четыре минуты он стал задыхаться, ноги налились свинцом, в голове шумела кровь. Индейцев впереди не было видно из-за густой листвы, они, вероятно, оторвались от него уже на полмили. Он изо всех сил старался бежать быстро, что у него не очень-то получалось, так как он хромал от боли. Но он продолжал двигаться вперед, и каждый шаг отдавался мукой. Кажется, внимание его рассеялось или просто ноги подвели — он вдруг потерял равновесие, пошатнулся, а потом и споткнулся и в конце концов растянулся во весь рост, проехавшись лицом по ковру из мокрых листьев.

Мэтью сел и встряхнул головой, отгоняя серое марево,