Богачи. Фараоны, магнаты, шейхи, олигархи - Джон Кампфнер

Железо, кровь и война были бизнес-моделью Круппа. Продажи вооружений росли по всему миру, теперь они составляли две трети оборота компании. Крупп был одним из первых глобальных бизнес-лидеров и одним из первых, кто увидел, насколько важно сочетать современные технологии и маркетинг. Он сделал себе имя и состояние, продавая все, что угодно, кому угодно, в любое время. До 1870-х крупнейшим клиентом компании была не Германия, а Россия. В 1860-х Крупп решил, что следующей мировой сверхдержавой станет Китай. Первая дипломатическая миссия китайского правительства в Европу в 1866 году включала и визит на завод в Эссене. Вскоре Альфред назначил коммерсанта Фридриха Пайля представителем фирмы в Китае и Японии[474]. В 1871 году затея оправдалась: китайское правительство разместило большой заказ на 328 артиллерийских орудий. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов, угрожавшей разрушить хрупкий баланс сил в Европе, пушки Круппа обстреливали ядрами позиции обеих сторон.

Довольный своими трудами, Альфред изготовил для распространения в Британии брошюру, в которой обе противоборствующие стороны осыпали его жаркими похвалами[475]. Правительства и международные покупатели любого калибра приглашались на Völkerschiessen — экскурсию по стрелковому полигону компании в соседнем городе Меппен. Там они могли увидеть, как из новейшей модели пушки и других орудий обстреливают поля (а пока гости в восхищении наблюдали за этим, их от всей души кормили и поили)[476].

В 1885 году турки разместили у Круппа огромный заказ, почти на тысячу орудий, в том числе на массивные орудия береговой артиллерии. Армии царя и султана вновь сходились, вооруженные пушками Круппа. То же самое происходило и на Балканах, и в Южной Америке, и в Азии. По оценке одного историка, в 1880-х в мире было 25 тысяч орудий Круппа, нацеленных друг на друга[477]. Крупп добился эффекта масштаба. Но количество сопровождалось качеством. Редко бывает, когда некий элемент вооружения становится повсеместным, но пушка Круппа завоевала такой статус. Следующий подобный случай — и с тех пор, наверное, единственный — это автомат Калашникова. (Перед смертью в декабре 2013 года Михаил Калашников, создатель АК-47, написал главе Русской Православной Церкви письмо, в котором сожалел о смертях, причиной которых стало его оружие. Крупп ничего подобного не предпринял.)

Правительства выражали благодарности, осыпая Круппа наградами и почетными приглашениями. К моменту смерти он накопил сорок четыре таких награды, в том числе Орден Вазы (Швеция) и Орден Восходящего солнца (Япония), а самым престижным был Орден Почетного легиона, полученный от Наполеона III[478]. Но он не придавал всем этим разнообразным медалям большого значения. Он хотел получать крупные заказы для своей компании, а не то, что называл «маленькими крестиками, звездочками, титулами и прочими жалкими безделушками»[479].

У себя на родине он отказался от дворянского титула и заявил, что не желает принимать какое-либо звание, кроме того, что досталось ему от отца[480]. Впрочем, он ценил подарки и бывал разочарован в тех редких случаях, когда, посылая демонстрационные образцы пушек королям или императорам, не получал ничего в ответ. Эти подарки, полагал Крупп, делаются не ради показухи, а в знак уважения; поэтому он не обрадовался огромному драгоценному камню, который ему послал османский султан. И все же промышленник понимал, что принимать такие дары полезно для бизнеса. «Коммерческий производитель, — писал он, — должен быть расточителем в глазах мира»[481].

Крупп считал, что нет нужды выбирать между бизнесом и патриотизмом. Его компания стала незаменимой для страны, особенно в военные времена, но и войны, которые вела страна, были совершенно необходимыми для его бизнеса. Германия расширялась под властью одного кайзера, а фирма — под руководством одного босса. Периодически сам Бисмарк вмешивался, чтобы помочь Круппам с поглощением других компаний. Альфред всегда придерживался принципа, что контролировать компанию должен он сам. Он был против привлечения капитала от банков и подозрительно относился к субподрядчикам. Он стремился держать все в семье отчасти из-за своей навязчивой идеи о конфиденциальности. Личные и семейные связи для него были ключевой опорой, позволяющей всегда быть на шаг впереди конкурентов в технологическом смысле. Когда Крупп женился на Берте Айххоф (в 1853 году), ее брату было поручено следить за процессом пудлингования, в ходе которого расплавленный чугун размешивают в специальной печи, — то есть сталь можно было получать без примешивания угля. Профессия пудлинговщика требовала высокой квалификации, и этот процесс был одним из самых засекреченных аспектов сталелитейного производства в то время[482].

Дела финансистов Альфред считал низшей формой экономической жизни, которой едва ли можно доверять. Он не пришел бы в восторг от современной корпоративной практики, где основной упор делается на квартальные показатели прибыли и дивиденды. Он отчаянно стремился сохранить компанию в частных руках. «Секреты — наш капитал, и этот капитал будет разбазарен, как только знание станет доступно другим». Его рассуждения содержали немало антисемитизма: «Сегодня отрасль стала ареной для спекулянтов, евреев-биржевиков, аферистов, мошенничающих с акциями, и подобных им паразитов»[483]. Он рьяно сопротивлялся предложениям превратить фирму в публичную компанию, как это сделали некоторые его конкуренты-металлурги. Ближайшие союзники, например, старый друг Соллинг, призывали его ослабить бразды правления, чтобы заполучить средства, в которых фирма так нуждалась. Отказ Круппа выйти на фондовый рынок мешал его планам экспансии, так что он ухватился за альтернативу: обратился к королю Пруссии Фридриху Вильгельму (отцу кайзера Вильгельма I) за расширением кредитной линии, ссылаясь на свой колоссальный «патриотизм»[484].

Крах европейского фондового рынка в 1873 году принес компании еще больше неприятностей. Спрос упал, а компания имела слишком много обязательств. Долги за два месяца более чем удвоились, а за год удвоились еще раз, до 64 миллионов марок[485]. В этот раз личное обращение к кайзеру не помогло: Бисмарк сказал Круппу, что одного раза достаточно, особенно для фирмы, чьи националистические пристрастия были не такими уж устойчивыми. Крупп столь разгневался, что даже заболел; один доктор поставил ему диагноз «ипохондрия, граничащая с безумием»[486]. Вместо того, чтобы выслушать советы врача, Крупп его уволил.

В конце концов группа банков объединила усилия, чтобы спасти компанию[487]. По условиям сделки банкиры получили место в совете директоров Krupp, что Альфред воспринял как оскорбление. Однако кредитные вливания стабилизировали фирму; вопреки его страхам, консорциум не вмешивался в операционную деятельность. Крупповский стиль ведения дел был слишком ценен, чтобы рисковать. Компания стала системообразующей — слишком большой, чтобы допустить ее крах.

Подозрительность Альфреда превратилась в паранойю. «Я ненавижу саму мысль о братании с нашими конкурентами, — писал он, — потому что никто ничего не станет делать для нас, и все хотят лишь извлечь какую-то выгоду из этого братания»[488]. Для него была нестерпимой и мысль о том, что работники могут уйти из его компании. В 1870-х, когда один прораб уволился и устроился на работу в Дортмунде, Альфред погнался за ним и требовал от полиции арестовать его, желая «атаковать его исками об ущербе и запятнать клеймом позора настолько и в такой степени, в какой позволяет закон»[489]. О зарплатах Альфред говорил: «Наши работники должны получать максимум, что может позволить себе отрасль» — чтобы они не стремились устроиться на работу где-то еще[490].

Крупп был не просто богатым человеком, не просто изобретателем и промышленником. Он хотел создать новую корпоративную этику. Название компании ассоциировалось не только со сталью: она стала знаменита своими социальными программами для работников и своими попытками контролировать их жизнь. Программа добровольного медицинского страхования заработала с 1836 года, пенсии — с 1853 года. Периодически эти фонды пополнялись за счет личных средств Круппов.

Не все эти социальные меры были такими уж инновационными. К примеру, страхование от болезни вводилось на краткий срок, когда Наполеон оккупировал бассейн Рейна в начале XIX века. Владельцы шахт в Руре с XVIII века финансировали за счет прибыли страховые программы для рабочих. Но законодательство, принятое немецким парламентом в 1881 году и закрепляющее страховку от несчастных случаев и болезни, а затем и пенсии, сформировало новую модель отношений в обществе и между работниками и работодателями. Идея была простая: работник, который чувствует защищенность для себя и своей семьи, будет более продуктивен. Масштаб крупповских программ был беспрецедентным. Выплаты по больничному, хотя и вводились только с четырнадцатой недели болезни, составляли две трети зарплаты, что по тем временам было довольно щедро[491]. Бизнес и правительство тут находили общий язык. Бисмарк не видел необходимости обременять менеджеров и владельцев компаний, ограничивая продолжительность рабочего дня или вводя другие требования. Но «реальные претензии работника», говорил он, связаны с «незащищенностью его существования»: