День цветения - Ярослава Кузнецова

— Альсарена.

— Ай!

Что-то большое, округлое летит на пол. Подхватываю. Серебрянный кувшин. Крутые бока его неожиданно горячи. Но не потому, что нагрелись в сестриных руках. Это его собственный, плотный, почти животный жар. Приоткрываю крышку. Запах. Ни с чем не спутаешь. Запах меди и соли. Запах свежей крови.

Сестра уронила все на свете. И узелок, и фонарь, слава Богу, тот не перевернулся и не разбился. Она смотрела на меня с таким ужасом, что я невольно ощутил уважение к своей скромной персоне.

— Ре… Рейгред?

— Всего лишь я. Что это ты так побледнела?

— Ты… Ты один?

— Да. Не спалось что-то. Решил прогуляться по свежему воздуху. Смотрю, в конюшне свет горит. А ты здесь что делаешь?

Кажется, она немного успокоилась. Подобрала свой узелок, из которого рассыпались блестящие хирургические принадлежности.

— Как ты меня напугал, Рейгред. Сердце в пятки ушло. Все из-за этих ужасных убийств. Спасибо, что подхватил кувшин. Давай его сюда.

— У тебя там кровь.

Неудачная попытка улыбнуться.

— А… Ну да. А что такого? Лошадиная. Вон из той соловой.

— Кровь, Альсарена, — я не отдавал кувшин, — зачем тебе столько крови?

— Не мне. То есть, мне. То есть, это нужно. Для лекарства.

— Лекарство из крови?

— Ага. Ее уваривают особым образом, добавляют массу сложных ингридиентов… Получается превосходное средство для некоторых заболеваний печени. То есть, от некоторых заболеваний…

Я молчал, прижимая к груди горячий кувшин. Пусть говорит. "Клиент дожимает себя сам" — золотое правило.

— Ты мне не веришь?

— Я боюсь за тебя, сестра. Глубокая ночь, кувшин крови, и ты… марантина…

— Рейгред! Да ты что, спятил? Думаешь, я собираюсь… того, колдовать?

Я опять сомкнул губы.

— Отдай кувшин!

Помотал головой. Отступил на пару шагов. Она умоляюще протянула руки. С ней я справлюсь. Если попрыгунчик не придет на помощь. Надо поспешить.

— Рейгред… Единым клянусь, ничего такого… Вот тебе Святой Знак! Что мне еще сделать, чтобы ты поверил?

— Расскажи мне все.

— Что рассказать, Рейгред?

— На твоей башне я видел странные следы. Они обрываются в никуда. Кто к тебе ходит по воздуху? Кому ты несешь кровавую жертву?

Она несколько раз осенила себя Святым Знаком.

— Покайся, сестра! Я бы не хотел увидеть тебя на костре, хоть освященное пламя очищает. Но душа твоя дороже бренного тела. Расскажи мне все, или я буду вынужден призвать отца Арамела.

Заплакала. Я решил подождать, но спектакль мне надоел. Упряма, как все женщины. Нажмем с другой стороны.

— Хорошо. Я сейчас пойду к Имори и спрошу у него, зачем он принес в твою башню труп, завернутый в плащ?

— Какой труп, ты с ума сошел!

— Застывший. Растопыренный. В странной позе. Думаю, Имори возьмет вину на себя.

— Рейгред! Братик мой! Что эти кальсабериты с тобой сделали!

— Альсарена! Любой, кому ведом страх Господень…

— Это не труп! Это… это мой пациент. Он живой. И он не нечисть! Он не дьявол! Он не способен даже мухи убить!

Ну, конечно. Мух убивать ему просто лень. Ему бы что покрупнее…

— Мало ли как он выглядит? Клыки, крылья — значит, нечисть? Кровь пьет — на костер? Нельзя так жить, Рейгред!

Что она болтает? Какие еще крылья?

— Пойдем. Пойдем, я вас познакомлю. Ты поймешь, что ошибался. Никакой он не дьявол. Просто из другого народа.

Альсарена схватила меня за плащ. Потащила из конюшни. Похоже, я перестарался. Знакомство с попрыгунчиком не входило в мои планы.

— Пойдем, пойдем! Ты боишься? Встречи с дьяволом боишься? У тебя нет с собой святой воды? Прочитай пару молитв, и дьявол провалится в пекло. Произведешь акт изгнания бесов, забыла как он там у вас называется.

— Я еще не принял постриг, и потому не имею права…

Черт, что делать? Кричать? Девчонке тогда не отмазаться. Идти с ней — завтра найдут новый труп… А то и два… Вырваться и убежать — испугается, наделает глупостей… Но причем тут крылья? И зачем ей кровь, в самом деле? А, была-небыла!

Мы прокрались через пустой двор, как тати. Забрались на стену, а с нее — в башню. Поднялись еще на один этаж выше. Альсарена отперла дверь лаборатории.

Большой стол, уставленный медицинской посудой. Пара светильников. Жаровня. Ширма, огораживающая угол. Из-за ширмы виднелся край застеленной покрывалом скамьи. Два здоровенных пса охраняли вход в закуток. Альсарена стремительно пробежала через комнату, по пути сунув на стол фонарь и узелок. Отодвинула ширму.

На двух сдвинутых скамьях, натянув до самого горла одеяло, сидел чернявый парень. Парень, как парень, но за спиной у него, занимая всю длину импровизированной постели, и даже высовываясь по краям, громоздилось что-то складчатое, по форме напоминающее руну "ксит" или косой крест. Сестра кинулась к нему и быстро, непонятно заговорила.

Парень не отвечал и глядел на меня. У него были голые тонкие руки и изможденное лицо. И затравленные глаза.

— Ты его напугал, Рейгред, — сказала сестра, — Мотылек эмпат. Ты, должно быть, думаешь о нем нехорошо. Попытайся быть непредвзятым.

Сестра вечно подбирала бездомных котят и щенков. Вечно привязывала к моим разбитым коленкам подорожник и другую пакость. Если это тонкорукое существо — убийца, то я — первосвященник отец Эстремир.

Он что-то проговорил. Сестра повернулась ко мне.

— Он сказал, ты холодный и жесткий.

Кажется, она удивилась этому откровению. Черноглазый опять забормотал.

— Холодный, жесткий и чистый, — перевела Альсарена, — он говорит, внутри у тебя, словно в серебрянной чаше на морозе, твердо, тонко и…

И пусто. А ты не прост, эмпат.

— …и полным-полно ледяного чистого воздуха. Ты не удивляйся, Мотылек у нас художник, и мыслит образами. Между прочим, язык его — старый найлерт, немного видоизмененный. А ты в своем Сабрале его изучал, так что поднапрягись и постарайся понять смысл. Уверяю, это не слишком сложно. Да, Мотылек, я переведу. Мотылек говорит, что ему приятно с тобой познакомиться.

Тот, Кто Вернется

Я медленно проснулся.

Сглотнул. Горло пересохло. И болело.

Ощупал. Так и есть. И — грудина, куда он уперся коленом…

Что это было, Сущие?..

Я спал. Как обычно, глубоко, без сновидений. Погружение — одна из первых вещей, которым учат аинаха.

Я был в Нигде. И в мое Нигде пришел человек.

На левом плече — дырка, со смолисто-спекшимся некротизированным краем. Характерный запах. Снадобье, которым мажут лезвие, чтобы рана выглядела так, у меня хранится в двойной, запечатанной воском коробочке. Единственное из всех.