Южнее реки Бенхай - Михаил Домогацких

— Да, Пит, понять Сайгон действительно новичку трудно. Ты не обижайся, поживешь, сам потом будешь выступать гидом по самым сложным социальным проблемам этого города.

— Только хотелось бы побыстрее разобраться, чтобы не тыкаться, как слепой котенок, куда не надо.

— Когда будешь изучать Сайгон глубже, исходи из того, что больше чем наполовину он — творение наших рук. Мы его создали, Со всеми теневыми сторонами. Так уж случилось, что мы принесли в эту азиатскую страну свои порядки и хотим, чтобы они прижились, стали частью образа жизни ее народа. Это противоестественно, Пит, потому что у вьетнамцев уже по меньшей мере два тысячелетия назад сложилась своя структура жизни, семьи, отношений между людьми, религиозные верования и народные традиции. Они могут казаться нам отсталыми, нелепыми, смешными, примитивными, но не нам их менять. Они устраивают людей, которые живут здесь. Мы вторглись со своими идеями в чужой и непо-

нятный для нас мир. Мы, как ураган, ворвавшийся в угольную лавку, — все перемешали, перевернули, подняли тучи пыли, через которую невозможно разглядеть, где же выход. Правда, не мы первыми начинали перестройку вьетнамского образа жизни. Почти сто лет занимались этим французы. Но французы не та нация. Они не обладают ни нашим размахом, ни нашим самомнением, ни нашим прямо болезненным сознанием, что только мы можем научить, как надо людям жить.

— Не слишком ли ты строг к нашей милой Америке, Юджин?

— Возможно, и строг, но, может быть, это простительно. Я слишком ревностно отношусь к ней, и мне не хочется, чтобы она выглядела в глазах других народов слоном, зашедшим в такую вот фарфоровую лавку, — показал Смит на магазин, на обеих дверных притолоках которого висели старинные лаковые доски с красиво выписанными золотом иероглифами. — Здесь живет мой старый знакомый, который учил меня премудростям китайского языка. Настоящий философ и поэт, как все воспитанные старые люди.

— А что значат вот эти доски перед входом в фарфоровую лавку? Не пагода же, а магазин? — спросил Мартин.

— Ну, это просто старинный обычай вывешивать вот такие красивые доски, а кто победнее — листы бумаги с изречениями мудрецов или отрывками стихов, отвечающих вкусам хозяина. Я так часто бывал в этом доме, что наизусть знаю их содержание. На левой доске начертано: «Изысканные, будто небожители, чьи богатства и знатность бескрайни, как небеса, нахлестывают они коней, мчащихся по лазурной дороге». А на правой: «Мы растим плоды в саду, украшаем землю цветами, распиваем ароматный чай у абрикосового дерева и радуемся мудрости жизни».

— Звучит красиво, но какое это имеет отношение к жизни фарфоровой лавки?

— Да вообще-то никакого. Думаю, что эти стихи и понимает-то только самый старший представитель семьи. Если у нас останется время, я познакомлю тебя с хозяином. Очень мудрый старик, много знает такого, о чем не пишут здешние газеты.

— Спасибо, Юджин, буду благодарен. Так что же произошло в угольной лавке, в которую ворвался ураган?

— Ураган принес с собой много лишнего, да ты и сам уже успел заметить кое-что. Самое главное — он разрушил, или, вернее, старается разрушить, привычные устои. Это видно как раз на примере Сайгона. Ничем в общем-то не примечательный городок малого калибра, столица одной из трех частей Вьетнама — Кохинхины, как раньше называли Юг французы, он с нашей помощью превратился в крупный город Азии. Его население перевалило уже за три миллиона. Думаю, что это самый тесный город в мире. На каждом квадратном акре живет в нем 140 человек, а в районах бедноты — более восьмисот. Тут все замешано на преступлениях. Читал, наверное, что недавно арестован начальник сайгонской полиции, оказался главой мафии по сбыту наркотиков.

— И куда же мафия сбывала их?

— В Гонконг, Сингапур, Японию, всюду, где они пользуются спросом. Но больше всего — нашим солдатам. Ну и, конечно, через наших офицеров — в Штаты.

— Что ты говоришь?! У нас же строгий контроль.

— Дорогой Пит, может, тебе неприятно как законнику услышать, но скажу: чисто случайно удалось обнаружить, что гашиш отправляли в Штаты кощунственным образом, укладывая пакеты в животы убитых солдат.

Они остановились около художественной галереи, но, кажется, не видели ни картин в окнах, ни призывных жестов хозяина. Прошло порядочное время, прежде чем Мартин задал новый вопрос.

— Ну, а как могло так катастрофически быстро вырасти население этого грешного Вавилона? — спросил Мартин.

— Очень просто. Мы начали проводить сселение крестьян в «стратегические деревни», придуманные профессором Стэйли и генералом Тэйлором, и народ побежал в города. Остановить этого потока никто не мог, да и не хотел. И Сайгон начал расти, как раковая опухоль. Теперь это неуправляемый город. Он шумит, суетится, но не движется никуда. Ты знаешь, сколько тут иностранных банков, компаний, фирм, какие огромные ценности завезли мы сюда. И вокруг этого богатства создались крупные, хорошо организованные банды, продающие все, что можно продать.

— Я как-то ради любопытства ходил по бульвару, идущему параллельно этой улице…

— Бульвар Нгуен Хюе называется, — сказал Смят.

— И меня очень удивило, что у торговцев можно купить полный набор экипировки морского пехотинца — от ботинок с металлическими прокладками до портативных примусов.

— Если спросить, то, думаю, можно купить и автомат, и пистолет, — добавил Юджин.

— Ну, до этого мы вряд ли дошлц, — усомнился Мартин.

— Дошли, давно дошли. Через подставных агентов Вьетконг приобретает даже пулеметы у наших, а чаще у сайгонских солдат. Мы у себя на базе обнаружили, что со складов исчезают автоматические винтовки, пулеметы, не считая ящиков с патронами. А ведь приобретают эти несъедобные вещи не крестьяне, а может быть, и вчерашние крестьяне.

— Ты, Юджин, находишься, можно сказать, на направлении главного удара в психологической войне, о которой рассказывал генерал Лэнсдейл. Как ты относишься к его планам?

— На этот вопрос трудно ответить односложно. Планы Лэнсдейла — продолжение, пусть усовершенствованное, но продолжение старого курса на умиротворение вьетнамской деревни. Теперь вместо «стратегических поселений» начали строить новые деревни. Как только их не называют: революционные, процветающие, нового быта, а содержание все то же. Понимаешь, мы хотели бы думать, что выступаем в роли благодетелей. И рассчитывали, что благодарные вьетнамцы повалят к нам толпами, чтобы рассказать, где находятся базы Вьетконга, кто из жителей поддерживает коммунистов, а кто и сам коммунист. А они не идут, за исключением тех, кто должен идти с нами, потому что слишком виноват перед, своими соотечественниками.

— Ты знаешь, как определил один мудрый буддийский монах наше благодеяние? — после некоторого молчания спросил Смит.

— И как же?

— «Вы, говорит, вместо того чтобы вытирать слезы народу, выдавливаете ему глаза». Ну, как ты находишь?

Мартин долго молчал.

— Ты считаешь, — наконец спросил он, — что нам следует прекратить эту попытку отколоть Вьетконг от вьетнамского крестьянина?

— Я не возражаю, — сказал Смит, — против правильной в основе мысли: надо между Вьетконгом и крестьянами проложить какую-то действительно непреодолимую зону. До тех пора пока ее не будет, пока Вьетконг будет пользоваться поддержкой населения, он будет расти. Он — дерево с корнями, глубоко ушедшими в почву. Мы же своими не всегда обоснованными и необходимыми карательными акциями, действуя по принципу: лучше убить десять невинных, чем оставить в живых одного коммуниста, удобряем эту почву, сами даем Вьетконгу оружие для борьбы с нами же.

— Ты был свидетелем таких акций, Юджин? Какое они произвели на тебя впечатление?

— Эх, Пит, лучше об этом не говорить. Я написал докладную генералу Уэстморленду и высказал мнение, что не следовало бы уж очень стремиться превратить в попел любую вьетнамскую деревню. Написал ему, что поди, не имеющие ничего общего с Вьетконгом, призы-па ют кары на головы американских солдат.

— Ну, и как отреагировал он на это?

— Мой друг полковник Мэрфи работает в штабе Уэстморленда и, кажется, пользуется доверием генерала, сказал мне вчера, когда мы встретились у него дома:

Ты, говорит, Юджин, воздержись от радикальных предложений или критики, а то уже за тобой начинает тянуться хвостик. Пока, говорит, мне удалось его обрезать, но будь осторожен». Вот видишь, какая реакция?

— А почему бы не отдать нам эту, мягко говоря, неблагодарную работу самим вьетнамцам? У них есть армия, пусть она и умиротворяет, успокаиваем что хочет, то и делает со своими гражданами.

Полковник рассмеялся.

— Ну, Пит, тебе еще вариться и вариться во вьетнамском котле, пока дойдешь до всего. Если бы мы отлили все вьетнамской армии на откуп, то вот на этой улице, почти на каждом доме давно висел бы портрет дяди Хо. Для этого мы пришли сюда со своей армией, чтобы не допустить дядю Хо южнее семнадцатой параллели. Не допустить краха наших стратегических планов. Мы не можем пойти на это, слишком много мы пложили сюда, чтобы отказаться от Вьетнама. Мы прикованы, Пит, к этой стране цепью. И двигаться мы можем только в пределах, допустимых длиной этой цепи.