Воспоминания петербургского старожила. Том 1 - Владимир Петрович Бурнашев

Степан Васильевич Руссов. Сильный преследователь Полевого и Арцыбашева за то, что они не преклонялись пред Карамзиным и находили недостатки в его «Истории государства Российского». Приземистый, седой старик этот, говоривший с пеной у рта о тех вольностях, какие правительство дозволяет такому бессовестному нахалу, как он называл талантливого издателя «Телеграфа», каков Николка Полевой, был где-то когда-то учителем истории[562], которую знал-таки довольно исправно. В тридцатых годах вся специальность жизни его состояла в том, что он печатал брошюры и целые книжки в защиту святой для него тени бессмертного историографа Карамзина[563]. Это занятие обратилось как бы в мономаническое какое-то его действие. Он в одно время привлекал к себе уважение за ту твердость воли, какую он проявлял в постоянном преследовании порицателей Карамзина; а с другой стороны, он невольно возбуждал смех. Вот и в этот раз Руссов, как всегда, явился к Воейкову со статьей. Статья эта была слишком куриозна, почему, когда она была напечатана в «Литературных прибавлениях», я вырезал ее и поместил в мой особый альбом, благодаря которому теперь, 40 лет спустя, я здесь многое могу передать с тою же точностью, как бы все это мною видимо и слышано сегодня. Благоволите прочесть эту статью, которая лучше всех брошюр и томиков, изданных Руссовым, ознакомит вас с этим чудаком:

Что совы и монстры допущены в журналы, за то историограф и вообще история, как лицо и вещь посторонние и никакого участия в том не имевшие, отвечать не обязаны. Это правда, что сова, эмблема мудрости, приписана г. Арцыбашеву неправильно; но я не верю, чтобы тень историографа, помавая г. Строеву, одобряет, что он призывает критики на бессмертное его творение; ибо сам он (Предисловие) говорит, что, посвятив 12 лет лучшего времени своей жизни на сочинение девяти томов, может по слабости желать хвалы и бояться охуждения… Поверит ли потомство, что в XIX столетии, в несправедливейшей критике на бессмертное творение историографа, ссылались на бессменное будто бы помавание его тени? Поверит ли, что тогда же было столь великое ожесточение против одного из просвещеннейших, добродетельнейших и паче правдивейших россиян?

На днях автор этой статьи имел случай достать прекуриозное фактическое доказательство мелочности покойного, добрейшего, впрочем, С. В. Руссова. Доказательство это состоит в 500 экземплярах превосходно гравированного на стали, в виде медальона, портрета его в профиль с непременным Владимирским крестом в петлице. Внизу подпись по-латыни: «Russow. Step. Was. Consil. Aul. St. Walod. Eques. etc.[564]». Душеприказчик покойного Руссова раздавал этот портрет всем желающим иметь эту редкость 1822 года[565].

Воейков, принимавший охотно всякую чепуху, лишь бы направленную против Полевого, Булгарина или Сенковского, с особенным жаром и видимым удовольствием завладел листом бумаги, исписанным стариковским почерком Руссова, объявляя, что он в следующем нумере напечатает эту «прелесть», как он выразился.

– А вот, Александр Федорович, – стал говорить enfant terrible, Якубович, – сегодня заходил это я к Александру Филипповичу Смирдину и видел там, между прочими новыми, из Москвы полученными книгами, «Стихотворения М. А. Дмитриева». В числе этих стихотворений одно особенно мне показалось, именно «Люциферов праздник». Там есть один стишок, обнаруживающий презрение публики к Полевому, имя которого тут скаламбурировано очень удачно.

– Да то-то видели, да читали, – заворчал Воейков, надувшись, – а нет того, чтобы списать. Вот списали бы, да мне и принесли бы, так ладнее было; а то теперь надо мне завтра посылать за книжкой к другу моему Ивану Тимофеевичу Лисенкову, который, многие ему годы благополучно здравствовать, спасибо ему, не отставляет снабжать меня всеми новыми книгами[566].

– Не беспокойтесь, Александр Федорович, – отозвался Аладьин, подавая Воейкову тщательно сложенный листок. – Я сегодня собственноручно списал это стихотворение, бывши в магазине Ивана Васильевича Слёнина.

– Вот благодетель, истинный благодетель, Егор Васильевич, – рычал Воейков. – Глубоко вам признателен. А между тем прочтем-ка это стихотворение Михаила Александровича Дмитриева, племянника нашего бессмертного поэта, друга Карамзина и бывшего министра юстиции.

И Воейков громко прочитал:

Иду я лесом – с лесом равен,

Травою – равен я с травой;

И, как лесной, в глуши я славен,

Хотя презрен как полевой!

За сильным – хохот я пускаю;

Кто слаб – того защекочу;

С кем слажу – просто изломаю;

Не слажу – мимо прокачу[567].

– Это, однако, – заметил Карлгоф, – напоминает стишок из одного водевиля Писарева с таким же каламбуром[568]. Только там больше вежливости и ничего не говорится о каком-то «презрении», какого всего менее Николай Алексеевич Полевой заслужил от русской публики, доказывающей ему свое расположение тем, что подписка на его журнал доходит до значительных размеров.

– Ну вы, Вильгельм Иваныч, – возражал Воейков с некоторою злобой в голосе, – всегда за вашего любезного Полевого. Подождите, еще насолит он вам, подождите!

– А вот, – вскрикнул опять Якубович, всегда богатый новостями, – а вот не угодно ли взглянуть в сегодняшний нумер «Литературной газеты» почтеннейшего Ореста Михайловича Сомова, который остался в одиночестве за горестною смертью барона Дельвига. Изволите видеть, господин издатель «Телеграфа» объявил, со свойственною ему скромностью, что журнал его и впредь хуже не будет. На это «Молва» ему заметила, что господин издатель «Телеграфа» невозможного сделать не может. «А мы, – говорит Сомов, – со своей стороны, заметим „Молве“, что шутка ее остроумна, но не совсем справедлива: издатель „Телеграфа“ первым нумером своего журнала на нынешний год доказал, что для него невозможное возможно»[569].

Почти общий хохот со знаками сильного одобрения принял эту довольно ловкую шутку.

– В pendant[570] к этому, – объяснил Воейков, – и у меня к следующему нумеру приготовлена хорошенькая вещица в своем роде, при содействии самого же почтеннейшего Николая Алексеевича.

Глебов и купеческий сынок, con amore[571] секретарствовавшие Воейкову, тотчас бросились к его портфелю в кабинете, и один из них подал ему заблаговременно подготовленную статью, которую по просьбе Воейкова и прочел вслух:

«Слово правды. Г. Полевой, подправя по-своему несколько стихов Пушкина, читает их задом наперед и находит в них смысл (что весьма забавляет г. Полевого)[572]. Можно сей опыт повторить и над другими поэтами. Возьмем, например, известную строфу Державина:

Как сон, как сладкая мечта,

Исчезла и моя уж младость:

Не столько нежит красота,

Не столько восхищает радость,

Не столько легкомыслен ум,

Не столько я благополучен;

Желанием честей размучен,

Зовет, я слышу, славы шум[573].