...Имеются человеческие жертвы - Фридрих Незнанский

Она звонила из чужого рабочего района, куда специально приехала в переполненном троллейбусе только ради этого звонка. Никакого опыта и выучки конспиративной работы Наташа не имела. Возмож­но, кто-то и следил за ней, но она ничего такого не заметила. А когда специально вышла на большой пустырь и пересекла его, а после выглянула из-за бетонного забора, никого за собой не увидела. Ско­рее всего, сейчас за ней и правда не было слежки и погони.

Она помоталась по городу, бесцельно заходя в магазины, вечерние кафе и только часа через два появилась у подъезда своей номенклатурной «башни» из розового кирпича, где, вполне возможно, преспо­койно проживали члены того закрытого клуба, о су­ществовании которого поведал ей в своем последнем письмеРусаков. На знакомой лавочке около дома сидели двое смурных подвыпивших забулдыг и смот­рели на нее нехорошими глазами. Их взгляд не по­нравился ей. Кажется, все-таки опоздала.

Она кинула взгляд наверх, на окна своей кварти­ры. Нет, там было темно. Но то, что двое этих молодчиков, которых раньше она никогда не виде­ла, расселись тут неспроста, Наташа не сомнева­лась.

Она хотела пройти, но один из этих субъектов, качнувшись вперед, поднял руку:

—  Слышь, девушка! Погоди-ка! Зажигалочки не найдется?

—  Извините, я не курю, — сделав шаг в сторону, чтобы обойти эту парочку, бросила она.

Но он вскочил и преградил ей путь:

—   А парой тыщ не поможете?

Не хотелось связываться с этим отребьем, тем более что это могли быть и совсем другие люди, подручные того, каждая мысль о котором вызывала ненависть и мутящую разум жажду мщения.

Она сунула руку в карман пальто, нашла какую- то мелочь, протянула брезгливо. Он еще ближе шаг­нул к ней на нетвердых ногах, наклонился, будто рассматривая, что там такое скатилось на ладонь, и пробормотал себе под нос:

—  Все в порядке. Идите спокойно. Мы от Турец­кого.

Через несколько минут она уже была в квартире и первым делом бросилась туда, где держала мате­риалы Русакова. Нет, все было на месте. Значит, никто пока еще не успел посетить ее и встреча, намеченная на завтрашнее утро, должна была состо­яться.

Ну что, что там было в этих папках?

Наташа одолела боль, набралась духу и раскрыла наугад ту, что лежала третьей по счету. Все верно, рабочие материалы: анализы социологических оп­росов, классификация данных, листы интервью и размышления, размышления... А вот и кое-что по­интереснее, в особом толстом пакете — записи со­общений разных людей о выявленных ими контак­тах чиновников разного уровня, офицеров милиции и сотрудников прокуратуры с теми, с кем они, ка­залось бы, контактировать не должны: сомнитель­ными коммерсантами, а то и просто заправилами воровского мира, известными в городе крупными рэкетирами, держателями притонов, игорных заве­дений, частных банков, фондов и компаний, заме­шанных в строительстве финансовых пирамид...

И все это почему-то находилось без движения в

досье социолога, ученого, но вовсе не в сейфах и не в уголовных делах, как того требовал, казалось бы, здравый смысл. И понять причину такого парадокса было проще пареной репы: люди боялись. Боялись этих самых органов, изверились и уже не знали, на кого можно полагаться.

Кое-что из этих материалов попало на страницы маленькой зубастой газетки их движения под гор­дым названием «Свежий ветер». Основной же мас­сив, видимо, так и лежал мертвым грузом, и, надо думать, многие из тех, что фигурировали здесь, не поскупились бы, чтобы завладеть этим «горячим» архивом.

В другой папке, самой толстой из всех, храни­лись теоретические разработки, расчеты и заготовки для диссертации. Это были вторые экземпляры, а первые, она знала, Володя держал дома.

Слезы навернулись на глаза, и горло перехвати­ло — его характерный мелкий четкий почерк, его мысли... его помарки, выноски и значки на полях... О многом, что встречалось здесь, они столько раз говорили, обсуждали и спорили, смеялись, руга­лись... Она пробежала глазами один листок, потом еще несколько страниц... незаметно втянулась и на­чала читать уже подряд...

За окном давным-давно было темно и пора было отправляться ко сну — перед завтрашней утренней встречей надо было попытаться выспаться, чтоб быть в подобающей форме... Она уже легла и задре­мала, когда показалось, будто позвонили в дверь. Она вскочила и села, прислушиваясь. Но вот снова позвонили, и теперь уже более решительно и на­стойчиво. На часах было без четверти два.

Накинув длинный халат, она направилась в при­хожую, недоумевая, кого принесло в такой час. Может быть, люди Турецкого, оставленные внизу на часах? Она приникла к глазку. Там никого не было. Чертовщина какая-то. Или ошибка?

— Кто там? — спросила она глухо и тревожно.

Никто не отозвался.

—  Какого черта! — сказала она, и в тот же мо­мент снова раздался звонок.

Что за шутки идиотские? И зачем, спрашивает­ся, тогда сидят дежурные внизу? Она снова загляну­ла в глазок.

На площадке стоял... Клемешев!

Она отпрянула от двери, чувствуя, что все будто поехало перед глазами и утрачивает привычную ре­альность.

—  Кто это? — спросила она резко.

—  Наташа, это я, — услышала она через сталь­ную дверь. — Нам нужно поговорить.

Что было делать? Отвечать, не отвечать... Ее ко­лотило.

—  Значит, так, — наконец сказала она раздель­но. — Нам говорить не о чем. Вы это знаете, и вообще сейчас два часа ночи.

«Да! — хотелось выкрикнуть ей. — Я все знаю и знаю, зачем ты пришел. Мало тебе крови! А я, я могу быть опасной. Да, вот теперь я действительно стала опасной, куда опасней, чем в то время, когда был жив Русаков».

—   Наташа, — сказал он каким-то странным, за­душевным и искренним голосом, — я знаю все, что ты чувствуешь, все, что ты думаешь обо мне, и это твоя правда и твое право. Хочешь верь, а хочешь нет, и лучше тебе действительно не верить ни одно­му моему слову, но все эти годы я думаю о тебе. Просто знай это теперь, когда я снова никто. И еще знай: да, я, наверное, действительно темный чело­век и совесть моя — не дай бог никому, и ты мо­жешь мне не верить, но все, что было в моих силах... — он, кажется, и правда волновался. — Клянусь матерью, я делал все, все, что мог, чтобы он, твой Русаков, был цел. Страховал, как мог, иногда посылал своих людей, чтобы они следили, потому что его приговорили давно. И там, на пло­щади, я тоже был и видел его издали... А теперь мне самому надо найти тех, кто сделал это с ним...

Она молчала, сотрясаемая страшным ознобом.

—  Помнишь человека, который вытащил тебя за руку из давки? Это был мой человек. А с ним, с Русаковым, я просто не успел... Но я их найду. Там, на кладбище, когда увидел тебя... — Он замолчал, и ей почудилось, будто его горло стиснули рыда­ния. — Я увидел тебя там, на том же месте, как тогда, и я понял, что ты теперь никогда не пове­ришь мне... Я никогда ничего не смогу доказать. Я прожил страшную жизнь, верно, в сто раз страшнее, чем ты даже можешь вообразить. А потом понял, что, если было у меня за всю эту жизнь хоть что-то настоящее, это была ты и те наши встречи, наши ночи... Мне подчиняются, как Господу Богу, тысячи людей. А я один...

—  Ну, ладно, — сказала она. — Время два часа, а тут какое-то смешение жанров, не то фарс, не то оперетта.

—   Не уходи, — попросил он и провел рукой по двери.

Она заглянула в глазок. Нет, он был трезв. Он смотрел в пол, и на лице его ясно читалось подлин­ное страдание. И она бы, наверное, даже купилась на эти речи и это лицо, если бы не знала, что он самый обыкновенный оборотень, способный на все, и что это он отнял у нее то, что составляло для нее смысл жизни.

И тут бесшабашная опасная мысль сверкнула в мозгу: он, этот упырь, явился конечно же неспрос­та. И оттолкнуть его, отринуть без надежды — быть может, отрезать единственный проводок, послед­нюю ниточку, по которой можно было бы дотянуть­ся до убийц. А это значило, что и ей надо было преобразиться и стать ведьмой, как Маргарите у Булгакова — расчетливой, хищной и тоже на все способной ради своей праведной и тоже беспощад­ной цели. Тем более что теперь она чувствовала себя хотя бы в малой степени, но защищенной, потому что где-то там, в городе, был и думал о ней этот московский следователь.

—     Я сейчас уйду, — сказал Клемешев. — И... и не вздумай мне открывать. Да я и не смею просить об этом. Помнишь, там, у могилы твоего отца, я сказал: «Вот и все...» «Вот и все, — сказал я себе. — У меня больше нет никого и нет надежд. Ни вернуть ее, ни оправдаться». Но знай, ты мне нужна. И я сделаю для тебя все. Будь мне кем угодно — знако­мой, подругой, сестрой... Я даже прощения не могу просить — знаю, не простишь. Я действительно хотел и хочу помочь этому городу. Я знаю, как помочь. Я хотел найти общий язык с Русаковым, я объяснил бы ему, и он понял бы... Но между нами была ты... А, да ладно! Прощай!