...Имеются человеческие жертвы - Фридрих Незнанский

Думал он, думал, а потом усмехнулся, встал и, чувствуя, как губы сами, помимо воли, складывают­ся в тонкую, иезуитскую усмешку, достал из папки лист бумаги и принялся за письмо. Самое обычное приватное письмо мужа жене, с припиской малень­кой дочке, невиннейшее из посланий сугубо интим­ного характера.

«Девчонки мои милые!

Я устал и есть хочу, как думал бедный малютка, который шел по улицам, посинел и весь дрожал. Да, я устал и хочу есть, потому что все время бегаю, днем и ночью, по этому Степногорску, пытаясь на­копать веские доказательства по делу, но, видно, неважный из меня землекоп, и за что платят мне жалованье, наверно, один Костя Меркулов ведает. Работы невпроворот, сил мало, будущее туманно.

Город мне нравится, и мне тут нравилось бы еще больше, если бы не мрачные события, которые меня сюда привели. Конечно, все наши газеты, и москов­ские, и здешние, только и говорят о том, что случи­лось. Но тут все как-то иначе: и сложнее и проще одновременно. Проще, потому что ближе, сложнее оттого, что мы все-таки чужаки и не можем вник­нуть во все тонкости и особенности здешней жизни, понятной аборигенам.

Сегодня хоронили людей, погибших во время массовых беспорядков. Меня познакомили с губер­натором и мэром. Оба показались людьми неорди­нарными, хотя и очень разными, но особенно по­нравился мне здешний гауляйтер, господин П. Он хоть и член КПРФ, что, с моей точки зрения, не предосудительно (я и сам какое-то время состоял в рядах КПСС), но показался мне по первому впечат­лению человеком милым, честным и сердечным, но уж очень усталым, человеком, который и правда хочет выяснить, как все это случилось, так как ЧП произошло в его отсутствие: он был в Москве. Видно, что он все это страшно переживает, в то время как здешние бойкие мальчики вроде тех, что танцуют менуэт в Кремле, тотчас решили использо­вать ситуацию в каких-то своих интересах. В общем, жаждут губернаторской крови. И мне очень хочется помочь ему. И мэру хочется помочь, тоже, видно, парень удивительно способный и человечный. Мо­лодой, очень приятный и, как мне показалось, с завидным политическим будущим, если, конечно, тоже кто-нибудь не помешает ему, что вполне веро­ятно, так как он человек с совестью: другой, испы­тывая комплекс вины из-за всей этой драмы на площади, вряд ли подал бы в отставку с такого поста, где может иметь все. А он сделал это сегодня, представляешь?! Плюнул на все трамплины и отка­зался быть мэром.

В городе полно радикалов, которые, как всегда, ловят своих окуньков в здешней сильно замутненной водичке. А сейчас только и смотрят, где бы еще урвать лишний кусок. В общем, все, как всюду, и я повторяю вслед за Гоголем: скучно на этом свете, господа!

Ну, вот и все. Надеюсь, что не проторчу тут слишком долго. Рвусь к вам каждой своей турецкой клеткой.

Ваш Папаша, Следопыт и Зоркий Глаз.

Р.S.-1. Ирка! Ты мне снишься каждую ночь в самых-самых экзотических видах. А потому ночи мои и трудны и блаженны.

Р.S.-2. Нинке ничего не рассказывай. Если мо­жешь, пиши, либо на Главпочтамт до востребова­ния, либо на мое имя в Степногорскую областную прокуратуру, мне передадут. Ибо, как сказал Алек­сандр Васильевич Суворов, звонок — дура, а пись­мо — молодец.

Целую.

ЖАЛОБЫ ТУРКА

Как-то раз легавый Турка

Отловил блатного Урка,

Урка вышел с пистолетом,

Ну а Турка с партбилетом...

Что было дальше, не знаю, так как Муза поки­нула меня, увы!

В следующий раз придется изменить ей меру пресечения».

Турецкий хохотнул и, чрезвычайно довольный собой, сложил листок вчетверо, засунул в конверт, запечатал и надписал, с тем чтобы бросить в бли­жайший почтовый ящик, едва взойдет за рекой степногорское солнце.

46

Все дни до похорон Наташа прожила в каком-то сумеречном состоянии. Оглушенность не проходи­ла. Но на кладбище, у свежевырытой могилы, мысли ее вдруг прояснились необыкновенно. К месту упокоения от ворот его несли на руках, а вслед тянулась толпа из сотен приверженцев, друзей и знакомых, руководителей «Гражданского дейст­вия» из отделений и филиалов общества, степногорцы и из области. Тут были люди другие, и все было строго и даже возвышенно. И чувствовала она себя среди них уже совсем иначе, не как оставленная наедине с собой и своим горем, а как законная вдова, как самый близкий его друг и наследница.

Здесь, конечно, была и его мать с какими-то дальними родственниками, но и тут она не измени­ла себе, держалась подчеркнуто отчужденно, холод­но и враждебно.

Люди, люди, люди... Судьба смеялась над ней. Это было то же кладбище, где лежал ее отец, и двигались они по той же аллее, по которой так часто она ходила и где встретилась тогда с тем человеком. И была какая-то глумливая издевка в том, что место для могилы Русакова было выбрано чуть дальше той, на которой оставил свою стихотворную эпита­фию безвестный стихотворец Г. К. А это значило, что спать вечным сном лидеру «Гражданского дей­ствия» уготовлено небесами в окружении бандит­ских главарей, атаманов-уголовников, как теперь принято их было называть, «авторитетов», важных персон кровавого криминального братства. Ирония или злая закономерность шального свихнувшегося времени?

И словно подтверждая эти мысли, откуда-то по­явился Клемешев, с непокрытой головой, и как-то так, будто само собой вышло, что он оказался среди несущих гроб Русакова, и вся душа ее буквально вспыхнула и перевернулась. Он не смел, не должен был прикасаться! Слишком многое, но, наверное, только ей одной говорило и подсказывало, что, ско­рее всего, именно он приложил руку к тому, что происходило сейчас... Она не могла никак доказать это, просто сердце чуяло, откуда пришло это горе, кто принес его. Но подойти, оттолкнуть, потребо­вать, чтобы он ушел, она не могла. Скандал, какой- то непонятный людям, несуразный инцидент у гроба казался немыслимым, оскорбительным вдвойне и втройне.

Она пошла к воротам и вновь увидела того стройного человека лет сорока, которого видела се­годня несколько раз — и во Дворце спорта, и на площади, впервые встреченного в одну из самых страшных минут жизни, на подходе к моргу. Это был, как кто-то пояснил ей, известный следователь из Москвы по фамилии Турецкий, которому было

поручено вести это дело Генеральной прокуратурой и по личному распоряжению Президента. Впрочем, ей было ни до кого и ни до чего. Следователь так следователь...

Но вот она поравнялась с могилой отца и, задер­жав шаг, приблизилась к ограде. И тут словно зна­комая незримая волна коснулась ее. Она быстро обернулась: Клемешев молча стоял рядом и смотрел на нее. Смотрел точно так же, как в тот зимний день, с теплой грустью и состраданием. Но теперь эта близость его присутствия вызвала в ней неудер­жимую дрожь мстительной ненависти и отвраще­ния. Он молчал и как будто ждал каких-то ее слов.

— Ну, вот и все, — сказал он своим глубоким и волнующе-низким голосом, с какой-то усталой опустошенностью и удовлетворением, как будто по завершении тяжкого труда.

И она не поняла, что означали эти слова и что вложил он в них. Что теперь больше нет его врага и соперника? Или что конец теперь их движению, их «Гражданскому действию»? Или просто этими сло­вами он невольно признался, что, наконец, добился того, чего хотел...

И как только посмел он приблизиться к ней! И где — здесь? И что хотел он выразить или внушить ей — вездесущий, внутренне спокойный, как сама смерть, которой будто веяло от него?

Ничего не сказав, она быстро повернулась и пошла вслед за людьми, смешалась с ними. А его слова «Ну, вот и все...» все время были с ней и звучали где-то рядом, и минутами казалось — до­статочно проникнуть в их смысл, и откроется, объ­яснится.

И снова неподалеку оказался этот московский следователь Турецкий, который как будто, никуда не глядя, примечал все, рассеянно скользя глазами вокруг. Он смотрел на нее, и на Клемешева, и на тех, что шли к кладбищенским воротам, многие плача. А она в этот день не проронила ни слезинки.

Квартира Русакова была опечатана, и проник­нуть в нее было невозможно, и за его дверью остал­ся и компьютер, и материалы движения, и многие документы. Но незадолго до случившегося, около двух месяцев назад, он, словно предвидя дальней­шее, отдал ей на хранение подлинники важнейших бумаг: регистрационное удостоверение их движе­ния, устав, дубликат печати и свои теоретические разработки, которые должны были лечь в основу его будущей докторской диссертации, до которой, как он думал, еще жить и жить...

После поминок, которые устроили в штаб-квар­тире движения, в одном обширном подвале на ок­раине, ее привезли домой и оставили одну. Не­сколько женщин, сподвижниц по работе в «Граж­данском действии», хотели остаться с ней, но Ната­ша решительно воспротивилась. Эту ночь, не в при­мер предыдущим, она, как ни странно, крепко спала и проснулась на рассвете с ясной головой и непреклонным решением сделать все, чтобы если и не заменить Русакова, то, по крайней мере, с голо­вой окунуться в работу движения, чтобы не заглохло оно, не сошло на нет без своего создателя и идей­ного вождя.