Вишенка на торте - Кристофер Дж. Брайс

ты здесь... может, начнем?» Я смотрю на Жерарда в поисках разрешения.

Он подмигивает мне и кивает, и я чуть не сгораю на месте.

Глава шестнадцать

ЖЕРАРД

Тот, кто сказал, что три головы лучше, чем две, не шутил. С помощью Эллиота, мы с

Алексом успели вырезать почти все тыквы до ужина.

Если взглянуть на часы на стене, у нас остался час до того, как хоккейная команда

ворвется сюда, требуя еды. Мы справимся. Я верю в нас.

Я изучаю оставшиеся тыквы, пытаясь решить, за какую из них взяться следующей. Они

все огромные и оранжевые, словно баскетбольные мячи-мутанты. Я беру одну, особенно

аляповатую, и беру разделочный нож.

Может быть, мне стоит сначала нарисовать лицо? Я представляю, как оно будет

выглядеть с большой, идиотской ухмылкой и прорисовываю ее в уме, когда нож

выскальзывает из моей руки и царапает мне палец.

«Пустяки!» Я присасываюсь к пальцу, ощущая острый привкус железа. Эллиот поднимает

бровь и смотрит на свою тыкву. «Пустяки?»

«Жерард никогда не ругается», - подхватывает Алекс.

«Подожди, правда?» В голосе Эллиота больше любопытства, чем скептицизма.

Я пожимаю плечами. «Не вижу в этом необходимости. Другие слова прекрасно

работают».

Эллиот ухмыляется. «Например...пустяки?»

«Конечно, или «черт возьми», или «о боже». Зачем использовать плохие слова, когда есть

столько веселых?»

Эллиот качает головой, но я вижу, что он борется с улыбкой. Этот парень - загадка, завернутая в энигму, помещенная в крошечный ворчливый пакет. Я не жалуюсь на его

размер - мне даже нравится, что он такой компактный.

Я беру бумажное полотенце и обматываю им палец. Порез небольшой, но, наверное, какое-то время будет болеть.

«Итак, что мы будем делать с этим?» Эллиот жестом показывает на резные тыквы

выстроившихся на прилавке.

У каждой из них свое лицо - некоторые страшные, некоторые глупые, все выполнены

мастерски.

«Мы собираемся выставить их у дома, как на Пасху, для охоты за яйцами, только

пострашнее». Я разворачиваю бумажное полотенце и проверяю свой палец. Кровотечение

в основном остановилось.

Когда Эллиот нагибается, чтобы подобрать кусочек тыквенных кишок, я пользуюсь

возможностью шанс по-настоящему изучить его. Сегодня он одет небрежно: мягкий

серый свитер и темные джинсы, которые слишком длинные и облегают его маленькие

ноги. Рукава свитера свисают мимо его рук, придавая ему уютный вид, и, признаться, мне

это даже нравится.

Интересно, как бы он выглядел в моей одежде? Может быть, в одной из моих толстовки

хоккейной команды БГУ. Да, он, наверное, будет в ней плавать, но это было бы

восхитительно.

Эллиот выпрямляется, и я быстро отвожу взгляд, чтобы он не поймал мой пристальный

взгляд. У него такая манера выглядеть одновременно хрупким и упругим как кусок

стекла, закаленный в кузнице.

Меня влечет к нему нечто, выходящее за рамки физического влечения. Я хочу понять его

и прорваться сквозь стены, которые он возвел вокруг себя.

«Ребята, вы делаете это каждый год?» спрашивает Эллиот, нарушая тишину.

«Да», - отвечает Алекс. «Это командная традиция. Каждый год два человека назначаются

на эту работу».

Я замечаю, как Эллиот смотрит на толстовку Алекса, потом на меня. Неужели он думает о

том же, о чем и я? Что носить одежду своего возлюбленного – это заявление о чем-то

большем, чем просто мода?

«Нам повезло, что ты пришел помочь нам в этот раз», - говорю я Эллиоту.

«У тебя талант».

Он скромно пожимает плечами. «Это как препарировать апельсин на уроке биологии.

Когда знаешь, где находятся швы, все становится просто».

Я смеюсь. «Это тебе надо, чтобы вырезание тыкв звучало академично».

Эллиот закатывает глаза, но не протестует. Вместо этого он возвращается к своей тыкве и

начинает выскребать ложкой последние кусочки внутренностей.

Я не могу перестать думать о том, как бы он выглядел в моей толстовке, весь такой

уютный и теплом. Будет ли он носить ее с гордостью, как это делает Алекс с Кайлом? Или

будет ли он стесняться этого, не зная, имеет ли он право претендовать на эту частичку

меня?

«Ты часто делал это в детстве, Эллиот?» спрашивает Алекс.

Эллиот откладывает ложку и вытирает руки о полотенце. «Вообще-то, нет. Это мой

первый раз».

Мы с Алексом оба прекращаем свои занятия и смотрим на Эллиота. Я в шоке. Искренне

шокирован.

«Это все равно что сказать, что ты никогда не ел кусок пиццы или... или не смотрел ни

одного эпизода «Улицы Сезам».

Эллиот бесстрастно пожимает плечами. «У нас с мамой не было времени на «веселые

вещи».

Я даже не могу осознать, что он говорит. Когда я рос в Элк-Вэлли, моя семья делала

традицию из каждой мелочи - вырезать тыквы, лепить снеговиков и даже делать нелепые

открытки на День святого Валентина. Мысль о том, что кто-то может вырасти без этих

простых радостей, в высшей степени чужда мне.

«У меня всегда была куча домашней работы», - продолжает Эллиот. «Я проводил

большую часть ночей за учебой и сном. Я не возражал».

Я бросаю взгляд на Алекса, который выглядит таким же обеспокоенным, как и я. Конечно, Эллиот, возможно, и не возражал, но это не значит, что он не наслаждался бы подобными

если бы у него была такая возможность.

«Звучит... напряженно», - говорю я, стараясь быть дипломатичной.

Эллиот отмахивается. «Это принесло свои плоды. Я ведь получил здесь стипендию, не так

ли?»

Наступает минута молчания, когда я не знаю, что сказать. Я уважаю то, как упорно

Эллиот трудился - получить стипендию - это не маленький подвиг, но я не могу не

чувствовать грусть за него.

«Теперь ты можешь наверстать упущенное время», - мягко говорит Алекс.

Глаза Эллиота мечутся между нами двумя. «Может быть».

В его голосе чувствуется дистанция, которая говорит о том, что он не совсем в это верит.

Чувствуя, что Эллиот не хочет углубляться в эту тему, я меняю ее.

«Кстати, о стипендиях и колледже, какая у тебя специальность?»

«Английский. Хочу когда-нибудь написать роман».

Это меня удивляет. Не то, что он изучает английский - я мог бы догадаться по тому, где он

работает, но то, что