Создатель эха - Ричард Пауэрс

Сейчас она бы его не узнала. Он неподвижно лежал и пытался разогнать мысли в голове. «Полный покой полезен так же, как и сон», – утверждала мать полвека назад. Получилось ли у ученых опровергнуть хоть одну народную мудрость? Но покой так и не шел. К половине шестого – по прошествии самых долгих за последние годы восьмидесяти минут – он сдался. Оделся в темноте и спустился вниз. В вестибюле было пусто, если не считать молодой латиноамериканской женщины за стойкой регистрации, которая прошептала «Доброе утро» и сказала, что кофе будет готов только через полчаса. Вебер робко помахал ей рукой. В руках она держала университетский учебник по органической химии.

На горизонте занимался рассвет. В сумерках цвета индиго Вебер различал очертания мира, но не цвета. Он зашагал по уютной, прохладной и спящей улице, пересек асфальтовую аллею и устремился к череде хилых магазинчиков. Небольшой грузовик въехал на заправочную станцию на противоположной стороне. Слух Вебера обострился, настроился на какофонию звуков. Симфония рассвета: насмешливое уханье совы, глумливый свист, щебет, шорохи, арпеджио и гаммы. В такой ранний час его вряд ли арестуют за бродяжничество. Он остановился в дальнем углу стоянки «Мотореста», закрыл еще подернутые дымкой глаза и прислушался.

Размеренные, гармоничные мелодии продолжались, замысловатые мотивы медленно видоизменялись. Некоторые мог исполнить и человек. Вебер считал, прислушиваясь обостренным слухом к перекликающимся распевам, каждый из которых выделялся сольной партией на фоне хора. Дойдя до десяти, он сбился, запутавшись, где заканчивался один и начинался другой. Сложные мелизмы было легко отличить друг от друга, и все же идентифицировать хотя бы один Веберу оказалось не под силу. Тихо, издалека, донесся шум межштатной восьмидесятой автомагистрали – словно свист сдувающегося воздушного шара.

Вебер открыл глаза: он все еще в Карни. Скромная торговая улица, заставленная стволами металлических секвой с кричащими, жизнерадостными вывесками. Типичная гамма франшиз – мотель, заправка, круглосуточный магазин и забегаловка – убедила случайного паломника в том, что он все в том же самом месте. И место это может быть где угодно. Со временем прогресс стирает индивидуальность и превращает любую территорию в безнадежно знакомую. Он дошел до перекрестка и, втягивая носом воздух, направился в сторону города.

Через несколько кварталов скучные сетевые магазины сменились пряничными викторианскими домиками с крытыми верандами. Сразу за ними находился старый центр города. Призрак прерийного поселения, основанного примерно в тысяча восемьсот девяностом году, все еще угадывался в высоких прямоугольных кирпичных фасадах магазинов. Небо светлело. Теперь он различал надписи на плакатах в витринах: Митинг «Праздник свободы»; Автомобильная выставка «Шевроле-Корветтов»; Экскурсия «Вера в цветущий сад». Он миновал нечто под названием «Рунза Хат» – закрытое здание с темными окнами, скрывающее свое нутро от посторонних глаз.

Город встрепенулся, просыпаясь. По другой стороне улицы ему навстречу шло три или четыре человека. Он прошел мимо памятника погибшим в двух мировых войнах жителям. От общей картины стало как-то не по себе. Улицы казались слишком широкими, домов и магазинов – непочатый край, а между ними – слишком много пустырей. Карни создавался в слишком большом масштабе, еще тогда, когда землю раздавали бесплатно, и еще до того, как стала ясна истинная судьба этого места. Переулки разбили на сетку пронумерованных улиц и проспектов, будто готовились к тому, что город превратится в полномасштабный Манхэттен посреди величественной пустоты.

Вебер присел на скамейку у памятника, прокручивая в голове последние два дня в поисках того, что выбило его из колеи. Он подумал о Марке Шлютере, его абсолютной, безусловной вере в свое разбитое «я». То была ошибка. Не стоило останавливаться на слишком просторной улице и размышлять о Марке. Вебер снова почувствовал головокружение. Что-то важное ускользало от внимания. Он не успел прикрыться от некой нападки. Тротуар под ногами расширился и поехал назад. Никакого рационального объяснения.

Он прошел еще два квартала, время от времени останавливаясь, чтобы высмотреть, не открылось ли какое заведение. Перед ним материализовалась забегаловка. Он толкнул дверь; рыбка-Иисус, приклеенная к стеклу, брякнула. Вебер отпрянул, но колокольчик на внутренней ручке уже возвестил о его появлении. Четверо огрубелых мужчин в джинсах и кепках с логотипом семян, сидевшие за центральным столом, оглянулись и окинули его взглядом. Вебер проскользнул внутрь и затоптался у кассы, пока с кухни не донесся женский голос.

– Присаживайся, голубчик.

Он неуверенным шагом направился к самому дальнему от фермеров и отгороженному перегородкой столу. Стоило ему опуститься на мягкий красный стул, как ночные переживания вспыхнули с новой силой. Подобное легкое возбуждение хорошо поддавалось лечению успокоительными препаратами, которые его коллеги теперь выписывали оптом. Зная, как быстро организм перестает вырабатывать вещества, поступающие извне, Вебер старался не принимать ничего сильнее поливитаминов. Но их он тоже забыл взять с собой, так что уже три дня ничего не принимал. Но даже столь незначительное изменение никак не могло объяснить приступ беспокойства.

Пальцы забарабанили по серой пластиковой обшивке перегородки. С высоты полуметра он наблюдал, как они принялись печатать. Сквозь неприятный комок в животе пробился смех. Вебер поднял печатающие руки и сложил их вместе. Диагноз очевиден. Ученый жизни, подключившийся к интернету позже всех, страдал от ломки из-за недостатка электронной почты.

К столу подошла официантка, наряд у нее был как из фильма – что-то среднее между формой медсестры и горничной. Его ровесница, плюс-минус день; бегать по столикам она должна была закончить уже лет как тридцать назад. Вебер ухмыльнулся, как заторможенный идиот. Официантка покачала головой.

– Разве официально не запрещено быть таким счастливым до первой чашки кофе?

Она подняла два кофейника. Он указал на тот, в котором жидкость не отдавала оранжевым.

Вебер уже и забыл, что собой представляли жители Среднего Запада. Раньше он c легкостью понимал родной народ, жителей Большого Центрального Переезда. Но что более вероятно – его теории, оттачивавшиеся в течение первых двадцати лет жизни, рассыпались из-за долговременного недостатка данных. По разным оценкам, люди средней полосы были добрее, холоднее, скучнее, проницательнее, прямолинейнее, скрытнее, неразговорчивее, осторожнее и общительнее, чем в среднем люди по стране. Или же были как раз-таки неким средним значением: большой средней частью графика, которая сползала в никуда по обоим краям. Люди Среднего Запада стали для Вебера экзотическим видом, хотя он сам принадлежал к ним по рождению и привычке.

Он потер лысину и покачал головой. Чуть более резким тоном она спросила:

– Что тебе принести, голубчик? – Он в замешательстве оглядел стол. С губ женщины сорвался вздох, первый за предстоящий долгий день. – Меню ищешь? У нас все есть.

Он приподнял брови.

– Шпинатные блинчики?

Она едва заметно поджала губы.

– Закончились. Но все остальное есть.

Когда она приняла заказ –