Правонарушительницы. Женская преступность и криминология в России (1880-1930) - Шэрон Ковальски

женщины не будут больше бояться финансового бремени одинокого материнства или испытывать стыд по причине своего незамужнего статуса. Поскольку советский закон положил конец тем условиям, которые лежат в основе детоубийства, смягчать за него наказание более не требуется. Тем самым детоубийство приравнивалось к убийству.

Разница между дореволюционным и раннесоветским подходами к детоубийству связана прежде всего с предпосылками преступления: в дореволюционном законодательстве женщина, совершившая детоубийство, заслуживала снисхождения по причине нравственного «страха или стыда», которые ей приходилось терпеть из-за появления незаконного ребенка; для большевиков «страх или стыд» напрямую отражали невежество женщин, их медлительность в осознании тех благ, которые им дала революция, неспособность преодолеть «отсталость» и стать сознательными советскими гражданами. Соответственно, детоубийство воплощало в себе сохранившийся культурный разрыв между действиями преступника и попытками государства модернизировать страну.

Хотя после революции в трактовке детоубийства произошли определенные сдвиги, советские суды продолжали проявлять снисхождение к женщинам, особенно крестьянкам, убившим своего ребенка. Судьи — многие из них и сами были крестьянами — по-прежнему считали, что незамужние женщины убивают незаконнорожденных сразу после рождения «из страха или стыда». Суды неохотно выносили таким женщинам суровые приговоры за преступление, совершенное от отчаяния или невежества. Несмотря на строгость законов, касающихся убийств, женщинам, признанным виновными в детоубийстве, давали небольшие сроки — наказание смягчалось в силу их сложного социально-экономического положения, нестабильного душевного состояния, низкого уровня образования и минимальной общественной опасности[281]. Мосгубсуд давал женщинам-детоубийцам условные сроки[282]. Более того, из 536 случаев детоубийств, рассмотренных Гернетом, только в 14 был назначен максимальный срок — восемь лет тюремного заключения [Гернет 1928: 106][283].

При этом некоторые советские криминологи сетовали на то, что в Уголовном кодексе нет отдельной статьи про детоубийство. Они считали положительным сдвигом то, что трактовка этого преступления как убийства выходит за узкие рамки дореволюционных законодательных границ, однако считали, что отдельная статья о детоубийстве лучше защищала бы и незамужних женщин, и советское общество [Маньковский 1928: 272][284]. Криминолог Змиев, например, отмечал, что хотя детоубийство, будучи разновидностью убийства, наказывается восьмилетним тюремным сроком, по большей части оно совершается в момент, когда мать находится в психически нестабильном состоянии, а это служит смягчающим обстоятельством и ограничивает срок тремя годами. Он считал, что, если ввести в Уголовный кодекс отдельную статью, где перечислялись бы обстоятельства, сопряженные с детоубийством, выносимые приговоры лучше отражали бы сущность преступления [Змиев 1923: 6-7][285]. В 1928 году криминолог Я. Л. Лейбович, старший судмедэксперт Наркомздрава, предложил все-таки внести в Уголовный кодекс статью о детоубийстве. В предложенном им варианте детоубийство определялось как умерщвление новорожденного его матерью, однако там же рассматривалась ситуация, когда на преступление мать толкало то, что ее бросил отец ребенка [Бычков 1929: 53-54][286]. Подобным же обратом криминолог Б. С. Маньковский призывал к внесению в Уголовный кодекс статьи о детоубийстве, которая защищала бы беременных женщин, живущих в гражданском браке, и позволяла выносить более строгое наказание, особенно отцам — соучастникам преступления [Маньковский 1928: 271-272].

Хотя в Уголовный кодекс РСФСР так и не была внесена статья, в которой детоубийство признавалось бы уголовным деянием, отличным от убийства, суды по мере сил старались выносить детоубийцы справедливые приговоры. В 1926 году Уголовно-кассационная коллегия Верховного суда РСФСР сформулировала свое понимание детоубийства и озвучила рекомендации по вынесению приговоров. В определении детоубийства, данном Верховным судом, подчеркнуты три основных обстоятельства: тяжелое материальное положение матери, по причине которого ребенку предстоит жить в крайнем бедности; сильное чувство стыда — результат давления со стороны «невежественной среды», которая сделает жизнь матери и ребенка невыносимой; болезненное состояние психики, развившееся в связи с родами, особенно в том случае, когда роды проходили тайно и без посторонней помощи. По мнению Верховного суда, эти факторы способны подтолкнуть мать на то, чтобы преодолеть естественный материнский инстинкт и совершить преступление. Поскольку детоубийство всегда происходило при чрезвычайных обстоятельствах, суд считал, что «назначение суровых мер социальной зашиты за эти преступления не может дать никаких результатов. Борьба с этим явлением должна идти не столько по пути уголовной репрессии, сколько по пути улучшения материальной обеспеченности женщин-одиночек и изживания давних предрассудков, еще глубоко коренящихся, в особенности в крестьянских массах»[287]. Такая трактовка детоубийства видоизменяла традиционную интерпретацию этого преступления в соответствии с новыми советскими условиями: упор делался на психологическую реакцию женщины на роды и еще не изжитую «отсталость» сельского населения.

Однако поддержка Верховным судом политики просвещения, а не уголовных репрессий относилась только к определенным случаям. Снисходительное отношение предполагалось только тогда, когда преступление подпадало под данное судом определение, да и то лишь при условии «очень низкого культурного уровня матери» [Маньковский 1928:271-272]. Для такой ситуации в Уголовном кодексе было прописано, что длительное тюремное заключение может быть заменено условным[288]. Однако в отсутствие требуемых обстоятельств Верховный суд настаивал на строгом наказании, прописанном в статье об убийстве. Например, «достаточно культурная мать», живущая в благоприятных материальных условиях, не могла рассчитывать на снисхождение суда. Детоубийство, совершенное с особой жестокостью, или повторное совершение преступления также не предполагало условного наказания, поскольку свидетельствовало о «повышенной социальной опасности матери, совершившей такое убийство». Более того, на смягчение наказания могла рассчитывать только непосредственно мать: «Подстрекательство к убийству матерью своего ребенка и соучастие в убийстве, в особенности, если оно вызвано корыстными соображениями, должно расцениваться судом как обычное убийство со всеми вытекающими из этого последствиями»[289]. Тем самым Верховный суд в очередной раз подтвердил, что трактует детоубийство как преступление, совершить которое способны только молодые, отсталые и невежественные женщины.

Приговоры, которые суды выносили детоубийцам, соответствовали рекомендациям Верховного суда. Можно рассмотреть в качестве примера один московский губсуд, где с 1926 до 1927 года значительно выросло число мягких приговоров. Процент детоубийц, которых отправляли в тюрьму на год, снизился с 28% в 1926‑м до лишь 3,5% в 1927‑м. В то же время число условных сроков повысилось с 40% до 70% [Шмидт 1928: 8][290]. Эти цифры показывают, что общая тенденция не назначать по мере возможности реальных тюремных сроков в полной мере проявлялась и в отношении детоубийц.

Многие из тех, кто занимался проблемой детоубийства, согласились с оценкой Верховного суда и с предписанием выносить более мягкие приговоры. Например, юрист М. Андреев писал, что если отправлять в тюрьму молодых женщин, повинных в детоубийстве, жизнь их будет испорчена, а нравственность не исправится. При этом он считал, что отцам, которые подталкивают женщин на убийство детей, равно как и тем, кто получает от детоубийства материальную выгоду, следует назначать самое