Правонарушительницы. Женская преступность и криминология в России (1880-1930) - Шэрон Ковальски

легкий способ заработка [Родин 1923: 68]. Криминолог Меньшагин пошел еще дальше, подчеркнув, что преступления, связанные с самогоном, — это шаги к иным преступным действиям, прежде всего к содержанию борделей и проституции, то есть к другим относительно легким путям заработка, не требующим от женщин ни специальных навыков, ни физической силы [Меньшагин 1927: 169].

Кроме того, криминологи подчеркивали разницу между числом женщин-самогонщиц в городах и на селе. Хотя в целом уровень преступлений, связанных с самогоном, на селе оставался высоким, статистика говорила криминологам, что в сельской местности женщины, в сравнении с мужчинами, совершают меньше таких преступлений, чем в городе [Статистика осужденных 1930: xii]. Например, в 1924 году преступления, связанные с самогоном, совершили 44,5% всех женщин, осужденных в городах, а в сельской местности — всего 40,4%; для сравнения, таких мужчин в городах было 8,7%, а на селе — 11,5% [Ю. Б. 1925: 25][263]. Только в Москве с 1924 по первую половину 1926 года преступления, связанные с самогоном, составляли 52,2% всех преступлений против порядка управления; что до Московского уезда, там процент равнялся лишь 26,7. Женщины составляли почти 60% самогонщиков в Москве и лишь немногим более 30% в сельской местности (Учеватов 1927: 120)[264]. Разумеется, на цифры могло повлиять то, что кампания была развернута прежде всего в городах. Тем не менее, более высокий уровень этих «сельских» преступлений в городах только подчеркивал для криминологов сохранявшуюся «примитивность» женщин» проживавших в городах, равно как и те сложности, с которыми они сталкивались при попытках вступить в «борьбу за существование».

На криминологическое толкование деятельности самогонщиц в городах влияла и оценка уровня образования правонарушителей. Анализируя личные качества самогонщиков в «Преступном мире Москвы», А. М. Аронович выяснил, что большинство самогонщиков крестьянского происхождения были неграмотными. В целом уровень неграмотности среди преступников составлял 33,2% при этом никакого образования не имели 55% самогонщиц — среди мужчин, для сравнения, таких было всего 9,9%. Кроме того, общий уровень образования у самогонщиц был ниже, чем у женщин, совершавших иные преступления [Аронович 1924: 181-182][265]. Эти цифры заставляют Ароновича сделать вывод, что самогоноварение был видом деятельности, типичным и доступным для неграмотных невежественных деревенских женщин.

Возможно, именно из-за того, что среди самогонщиков был высок процент «невежественных» женщин, криминологи подчеркивали, что в целом преступление это достаточно безобидное, в борьбе с ним следует прибегать не столько к строгим наказаниям, сколько к перевоспитанию. Для Ароновича самогонщики, в основном происходившие из крестьянской среды, не представляли собой «классовых врагов пролетарской республики» [Аронович 1924: 182]. Напротив, такие преступники, большинство из которых составляли женщины, считались жертвами собственной плохой подготовленности

к жизненной борьбе. <…> Их слабое интеллектуальное развитие не делает различия между торговлей самогоном и торговлей разрешенными к продаже продуктами. Понятие вредности самогона у них отсутствует. Оно имеется только в такой степени, как понятие, что курить нехорошо [Аронович 1924: 189-190].

Итак, невежество женщин и недостаточная их подготовленность к тому, чтобы справляться с трудностями повседневной жизни, обусловливали «сельский» характер их правонарушений.

Помимо прочего, женщинам за самогоноварение назначали более легкое наказание. Низкий уровень «сознательности» большинства женщин, занимавшихся самогоноварением, равно как и бытовой характер этого преступления заставляли суды выносить достаточно мягкие приговоры — в сравнении с приговорами за другие преступления. Например, в начале 1925 года стандартным наказанием за самогоноварение в Москве была частичная конфискация имущества, плюс условный срок и краткое тюремное заключение [Смирнов 1925: 4][266]. М. Соловьев, член народного суда Енисейского округа, подчеркивал, что изменения, внесенные в статью 140 в 1924 году, где речь шла о смягчении наказания при вынужденном совершении преступного деяния, позволили судам эффективнее действовать в соответствии с классовыми принципами и активнее участвовать в просвещении сельского населения. Он утверждал, что образование и агитация помогают крестьянам понять сущность советской власти и что кампания против самогоноварения идет рука об руку с борьбой с неграмотностью: и то, и другое направлено на искоренение отсталости и невежества в сельской местности и среди крестьян через просвещение [Соловьев 1924: 424-425]. Гернет также подчеркивал, что строгое отношение к самогонщикам только «бьет лежачего». Долгие сроки высылки и тюремного заключения поставят семью самогонщика в безвыходное положение, за счет чего возникнут новые причины к совершению преступления [Гернет 1924б: 151]. Как отмечал Аронович,

репрессия <…> явилась сама фактором преступности, ибо, при конфискации имущества, нарушала благосостояние семьи, и так уже нарушенное, и в результате родила пауперизм, а высылка из Москвы создавала из малолетних членов семьи лишние кадры беспризорных и новых кандидатов в преступники [Аронович 1924: 189-190).

Несмотря на то, что советское правительство рьяно взялось за кампанию против самогоноварения, профессионалы подчеркивали, что в деле борьбы с этим конкретным преступлением репрессивные меры неэффективны. Отчасти их нежелание рекомендовать тюремное заключение проистекало из того, что судебная система просто задыхалась от количества арестованных самогонщиков; впрочем, влияли на криминологов и их представления о женской преступности. Они считали, что преступления, связанные с самогоноварением, совершают невежественные женщины, плохо подготовленные к «борьбе за существование» и, по сути, недостаточно просвещенные, чтобы понимать противозаконность своих действий. Назвав самогоноварение типично «женским» преступлением, а спрос на самогон — типично «крестьянским», криминологи напрямую связали его с невежеством и недостатком просвещения, которые наблюдали на селе, и одновременно подчеркнули, что для эффективной борьбы с этим злом необходимо обучение и просвещение крестьянства вообще и крестьянок — в особенности.

Заключение

В предисловии к «Преступному миру Москвы» Гернет пишет, что, судя по тенденциям в московской преступности, это самый современный и прогрессивный город в стране. Он описывает, как со временем «типичные черты столичной преступности становились в Москве все более и более выпуклыми и заметными и как постепенно сглаживались такие черты, которые были свойственны не столице, а деревне» [Гернет 1924а: хх]. Даже в сравнении с бывшей столицей империи, нынешним Ленинградом, Москва демонстрировала более «городскую» преступность. Гернет подчеркивал, что в Москве даже перед Первой мировой войной и революцией совершалось меньше особо тяжких преступлений, чем в Ленинграде. Кроме того, в Москве был выше уровень преступности, связанной с профессиональной деятельностью, — еще один показатель того, что жители Москвы были цивилизованнее, прогрессивнее и урбанизированнее, чем их северные соседи [Гернет 1924а: xxiii-xxiv]. Расхваливая «особую физиономию» Москвы, Гернет подчеркивает прогрессивный характер новой столицы страны и яркое отличие, которое этот крупный город демонстрирует в сравнении с остальной частью страны в смысле преступности. Однако эта «позитивная» оценка московского преступного мира затушевывала наличие как в столице, так и во всей стране