Правонарушительницы. Женская преступность и криминология в России (1880-1930) - Шэрон Ковальски

населения с давней привязкой к сельской местности, которое пыталось совершить непростой переход к жизни в современном социалистическом обществе.

Криминологи отмечали характерные черты городской и сельской преступности, отличавшие одну от другой. Они считали, что горожане сознательнее и прогрессивнее крестьян, которые сохраняют привязку к традиционному, устаревшему образу мышления, а значит, более склонны к совершению преступлений определенного рода. В то же время считалось, что город — это средоточие пороков, обманов и опасностей, сельская местность же сохраняет незапятнанность и чистоту, оставаясь в стороне от воздействия современной жизни. В рамках этой дихотомии женщины представлялись особенно отсталыми и невежественными, прочно привязанными к устаревшему образу жизни и к патриархальности крестьянской семьи. После попадания в город женщинам приходилось активнее участвовать в «борьбе за существование»; соответственно, они приобретали более разнообразные преступные наклонности, делались современнее, урбанизированнее. При этом уровень вовлеченности женщин в типично «женские» и «сельские» преступления оставался достаточно высоким, что поддерживало представления о врожденной отсталости женщин и отсутствии в их среде прогресса в смысле модернизации, вне зависимости от того, где они живут, в городе или на сене. Подчеркивая, что женские преступления носят «сельский» характер, криминологи воспроизводили патриархальные взгляды на женщин, что ограничивало их понимание роли женщин в современном социалистическом обществе и подчеркивало, насколько женщины по-прежнему далеки от идеалов большевистской революции.

Хроме того, криминологи отмечали разницу между старым образом жизни, связанным с сельской местностью, и продвижением к новому образу жизни в рамках переходного периода. Большевики заявляли, что основы старого общества уничтожены, однако новые пока не построены. В этом смысле большевики полагались на просвещение и грамотность: получив образование, люди быстрее пойдут по пути социалистического преображения. Сосредоточившись на том, что противодействовать женской преступности надо средствами просвещения, а не наказания, криминологи тем самым подчеркивали отсталость и невежество женщин-преступниц. Наказание способно только отягчить положение в группе, представительницы которой плохо понимают даже то, что действия их являются преступными. Хотя криминологи верили в действенность просвещения в борьбе с женской преступностью, они постоянно делали упор на отсталость и примитивность женщин, тем самым давая понять, что достигнуть этой цели будет непросто.

Рассуждения криминологов о женской преступности свидетельствуют не только о том, что, по их мнению, имело место «отставание темпа развития новой культуры» [Герцензон 1928: 137-138], но и о сложившемся у них представлении, что «устаревший образ жизни» в женской среде все еще не изжит. В итоге на первое место выходила не четкая географическая локализация преступления, но суть содеянного, а также социальное происхождение и половая принадлежность преступника: крестьянки совершали «сельские» преступления даже после долгой жизни в городе; тип преступления определял его географию. Отсутствие среди женщин «прогресса» в плане преступности убеждало криминологов в том, что социалистические идеалы и современная жизнь пока так и не смогли проникнуть ни в сельскую местность, ни в женский склад ума, и женщины остаются отсталым «сельским» элементом советского общества. В результате ученые продолжали сосредоточиваться на «традиционных» свойствах женской преступности, на сохранении в ней бытового, сельского, отсталого начала — все эти тенденции особенно явственно выходили на первый план при рассмотрении детоубийств.

Глава пятая.

Пережитки прошлого. Детоубийство в теории и на практике

В 1928 году Московский кабинет по изучению личности преступника и преступности опубликовал сборник из десяти статей, где анализировались московские убийства и убийцы. Наряду с работами по психопатологии убийц, убийствам в СССР и за рубежом и по судебной практике, в сборник вошли три статьи, где отдельно рассматривалось детоубийство [Краснушкин и др. 1928]. Детоубийства на тот момент составляли менее одной шестой от общего числа убийств, рассматривавшихся в судах РСФСР, то есть столь заметный упор, сделанный на них в сборнике, говорит о пристальном интересе криминологов к этому вопросу. Более того, если среди приговоренных за преступления против личности женщины составляли лишь около 16%, то среди детоубийц их было почти 90%, что позволяет назвать это преступление типично «женским» [Гернет 1926:85][267]. Для советских исследователей 1920‑х годов детоубийство являлось проявлением пережитков устаревших взглядов и морали, которые Октябрьская революция, по идее, должна была искоренить, и воплощало в себе все те элементы — женскую сексуальность, физиологию, примитивность, невежество, принадлежность к сельскому слою, — которые считались характерными для женской преступности. Большевики надеялись, что новая социалистическая мораль положит конец «отсталости», в которой они видели причину таких преступлений, как детоубийство. Однако, несмотря на все попытки преобразить Советский Союз и советских людей, женщины продолжали время от времени лишать своих детей жизни, и явление это вызывало серьезную озабоченность у советских криминологов, психологов и социологов, занимавшихся изучением преступности переходного периода.

В 1920‑е годы детоубийство находилось в центре внимания криминологов, при этом научный интерес к этому виду преступлений был не нов. Законодательные реформы царского периода заставили больше считаться с ценностью человеческой жизни, изменив представления о «естественной» роли женщин как матерей и кормилиц, а растущий интерес к «женскому вопросу» вызвал у ученых середины XIX века интерес к детоубийству еще до того, как началось системное научное изучение преступлений[268]. Опираясь на традиции европейского Просвещения и новейшие тенденции в европейской науке, российские ученые выработали собственные взгляды на детоубийство. К примеру, споры по поводу детоубийства в викторианской Англии, как правило, вращались вокруг преступного деяния, совершенного бедной незамужней женщиной против незаконнорожденного ребенка, при этом упор делался на том, что считалось отсутствием «естественных» материнских инстинктов у таких преступниц, но при этом оговаривалось и то, что и мать, и ребенок до определенной степени являются жертвами бедности и предательства [Higgenbotham 1989)[269]. Российские авторы также проявляли сочувствие к женщинам, совершавшим подобные поступки. В своей книге 1871 года «Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция» писатель С. С. Шашков критиковал исторически сложившееся суровое отношение к детоубийцам, считая строгое наказание малодейственным и призывая к более сострадательному подходу, который полностью учитывал бы жизненные обстоятельства матери [Шашков 1871]. Криминолог Гернет мыслит в том же направлении в своем социологическом исследовании «Детоубийство» (1911), где проанализирована статистика, сравниваются тенденции, уровни, факторы и законы в странах Европы и в России. Как и Шашков, Гернет подчеркивает, что к детоубийцам следует проявлять снисходительность и сострадание. Он рассматривает прежде всего социологические факторы и утверждает, что детоубийство и аборт представляют собой два противоположных направления общественного развития. Согласно его наблюдениям, при увеличении числа абортов число детоубийств снижалось соответственно [Гернет 1911: 244]. Поскольку Гернет, равно как и другие специалисты по общественным наукам предреволюционного периода, считали аборт современным, рациональным и урбанистическим решением вопроса нежелательной беременности, в