Правонарушительницы. Женская преступность и криминология в России (1880-1930) - Шэрон Ковальски

основывались законы раннего Нового времени. Однако в кодексе 1845 года воплощен иной набор ценностей. Женщин не клеймили за разврат, напротив, в кодексе было прописано определенное сочувствие к их тяжелому положению: в итоге за первичное преступление наказывали лишь небольшим тюремным сроком или ссылкой. В этом изменении проявились идеалы Просвещения, для которого было свойственно сочувствие к незамужним матерям и стремление их защитить, равно как и растущее понимание роли «естественных» женских физиологических реакций, проистекающих из женского репродуктивного цикла, а также понимание обществом нравственной стороны детоубийства[277].

Делая упор на «страхе или стыде» молодых невежественных женщин как основном факторе детоубийства, уголовный кодекс 1845 года подчеркивал необходимость большего снисхождения при вынесении приговоров. Более того, установив крайне мягкое наказание за сокрытие тела и лишение родительской заботы, он допускал альтернативные объяснения гибели маленького ребенка, благодаря которым с женщины снималось обвинение в детоубийстве. Например, когда следователям не удавалось прояснить состояние здоровья ребенка при рождении, это способствовало смягчению приговора. Однако внесенная в уголовный кодекс узкая законодательная трактовка детоубийства только как преступления, совершенного незамужней женщиной против ее незаконнорожденного младенца, свидетельствует о том, что обвинения в детоубийстве оставались для государства способом контроля над половым поведением, а также о том, что труп младенца оставался самым убедительным доказательством незаконных отношений. Тем не менее, достаточно мягкие приговоры, прописанные в кодексе за это преступление, отражают тот взгляд, что незамужних матерей считали жертвами общественной морали и собственных их физиологических слабостей — такими же жертвами, как и убитые ими младенцы.

Многие дореволюционные исследователи возражали против столь узкого определения детоубийства в уголовном кодексе, поскольку оно не только исключало возможность, что преступление было совершено под влиянием иных факторов, но и не принимало в расчет привходящих обстоятельств. В своей монографии «Детоубийство» (1911) Гернет подчеркивает, что закон предполагает определенные послабления для детоубийц только в тех случаях, когда преступление совершено в ненормальных обстоятельствах рождения незаконного ребенка. Если следовать такой логике, задается он вопросом, то почему в подобных обстоятельствах женщины могут совершить только убийство? Например, следует ли считать, что женщина находится под психологическим влиянием родов в том случае, если она крадет, чтобы прокормить ребенка? Кроме того, Гернет отмечает, что иногда на преступление женщин толкают не страх или стыд, а иные факторы. Желание отделаться от обузы, боязнь лишиться своего положения или желание спасти ребенка от жизни в нищете порой тоже толкают на убийство. И, наконец, определение этого преступления не учитывает жизненных обстоятельств матерей-преступниц. При том что большинство женщин, которых судили за детоубийство, происходили из рабочих или крестьянок, Гернет не исключал возможности, что по этому закону и представительнице высшего класса легко будет избежать наказания:

Представим себе случай совершения детоубийства, — рассуждает он, — девицею, обладающею достаточными материальными средствами и даже богатою, не скрывавшей своей беременности, родившей при помощи опытных акушеров и не боявшейся ни позора, ни бедности, но эгоистически не желавшей связывать себя новыми заботами о ребенке. Будет ли такое убийство <…> детоубийством?

Среди людей состоятельных причинами к детоубийству можно назвать эгоизм, а не бедность и стыд, и в глазах Гернета такое преступление полностью равнозначно убийству. Итак, критикуя российский закон о детоубийстве, Гернет подчеркивал объем его положений, которые предполагали определенные послабления в связи с тем, что это преступление не считалось особо тяжким, и при этом действие закона не распространялось на некоторых лиц, чьи поступки надлежало бы трактовать как детоубийство. В целом, Гернет считал, что закон не принимает в расчет всю совокупность общественно-экономических обстоятельств, сопряженных с этим преступлением [Гернет 1911: 186-187, 189, 203, 208].

При царизме толкование детоубийства в законах зачастую не отражало в себе того, как все происходило на практике. Безусловно, патриархальная структура русской крестьянской семьи играла определенную роль в совершении детоубийств, но не менее значимыми оказывались и экономические соображения, и отсутствие каких-либо альтернатив[278]. Однако, тогда как в рамках закона детоубийством считалось преступление, совершенное незамужней женщиной из стыда или страха, в сельской местности к детоубийству часто прибегали и замужние женщины, чтобы контролировать состав семьи. По наблюдениям этнографа О. П. Семеновой-Тян-Шанской, в российской деревне конца XIX века женщины часто совершали детоубийство, «заспав» новорожденного, то есть придавив его во сне. Она же отмечает, что большинство повинных в детоубийстве женщин действовали осознанно и целенаправленно. То, что крайне незначительное число женщин попадало по этому поводу под арест и под суд и получало приговор, свидетельствует, что как высокая младенческая смертность, которая была обычным явлением, так и детоубийство с целью контроля состава семьи были для русского дореволюционного крестьянства обыденными вещами, что отражало глубокую пропасть между реальной ситуацией и статьями закона [Семенова-Тян-Шанская 1914: 5, 54-57, 97-98][279].

После Октябрьской революции большевики попытались ликвидировать материальную нужду и патриархальную мораль — условия, которые они считали причинами детоубийства. Законоведы и криминологи, например, Гернет, воспользовались ново-открывшейся возможностью пересмотреть принятые царским правительством законы, касающиеся детоубийства, которые им представлялись неприемлемыми. Для них детоубийство было преступлением, вызванным отсталостью, совершавшимся из-за неведения об альтернативах и под влиянием устаревшей морали, осуждавшей неузаконенные половые связи. В новом социалистическом обществе, подчеркивали эти исследователи, легальные аборты ликвидируют необходимость избавляться от нежеланного потомства, а государственная поддержка и алименты дадут матерям-одиночкам достаточно средств для того, чтобы самостоятельно растить своих детей. Более того, в Семейном кодексе, принятом в 1918 году, было упразднено понятие незаконнорожденности как социального положения — в итоге все дети, вне зависимости от семейного положения родителей, стали законными в глазах государства. Для большевиков и криминологов эти меры стали первым шагом к созданию нового морального облика граждан, а также современного общества, в котором условия, приводящие к детоубийству, будут устранены.

Поскольку социальная политика советского государства якобы позволяла устранить условия, которые толкали женщин на детоубийство, выделять его в качестве особого преступления сочли нецелесообразным. Из Уголовного кодекса РСФСР были исключены все упоминания детоубийства. Оно теперь попадало в широкую категорию «преступления против личности», считалось разновидностью преднамеренного убийства и наказывалось тюремным заключением вплоть до восьми лет. Лишение ребенка родительской заботы осталось отдельным правонарушением, за него полагался срок до трех лет [Бычков 1929: 53][280]. Причислив детоубийство к убийствам, авторы уголовного кодекса попытались устранить «привилегированность» этого преступления, в силу которой женщины не несли строгого наказания, поскольку действовали «из страха или стыда». Поясняя это изменение, авторы уголовного кодекса отметили, что исходили из следующего: советские законы о семье — устранение понятия незаконнорожденности, выплата пособий и легализация абортов — положат конец детоубийству. А значит, при советской системе