Правонарушительницы. Женская преступность и криминология в России (1880-1930) - Шэрон Ковальски

высоком уровне детоубийств они видели непосредственное отражение низкого уровня модернизации и цивилизованности российского населения, равно как и веское основание к легализации абортов. Уровень детоубийств являлся для них ярким показателем того, как далеки еще крестьяне и женщины от современной жизни и рационального мышления.

По мнению этих исследователей, работавших в поздний период существования империи, детоубийство также свидетельствовало о том, что у женщин в условиях социальной стигмы или незаконности происходит слом «естественных» материнских инстинктов. Специалисты подчеркивали роль материальных условий (семейное положение, материальная обеспеченность, давление со стороны окружения), равно как и роль женской физиологии (тяжелый опыт родов без посторонней помощи) в совершении подобных преступлений, подчеркивая, что такие «жертвы» нуждаются в снисходительном и сострадательном отношении. Те же взгляды сохранились и после революции, однако советская идеология смотрела на это преступление с другой стороны. В работах советских криминологов раннего периода детоубийство превратилось не просто в свидетельство тяжелого материального положения женщин, но и в явственный признак женской культурной отсталости. Поступок этот говорил о невежестве и несознательности преступниц, а его совершение часто свидетельствовало об эгоизме: личные интересы ставились выше общественных. Соответственно, совершая детоубийство, преступницы проявляли отсутствие сознательности и неспособность полностью проникнуться идеалами большевистской революции.

Необходимо отметить, что рассуждения советских криминологов о детоубийстве отражали их общие представления о женской преступности, которые строились на «отсталости и невежестве» женщин и их «сельском» мышлении. В детоубийстве проявлялось влияние и воздействие женской физиологии и психологии на противоправные действия. Оно воплощало в себе не искорененный пережиток внутри социалистического государства и подтверждало представления криминологов об общественном положении женщин. В этой главе будут рассмотрены законодательные подходы к детоубийству в первые годы существования Советской России, а также криминологический анализ этого преступления; в ней отмечено, какую важную роль играли понятия класса и пола в трактовке природы детоубийств и в поиске объяснений тому, почему они продолжали совершаться и после революции. Будучи самым «типичным» женским преступлением, а также действием, которое наиболее откровенно искажало «естественную» для женщины роль матери, детоубийство стало для криминологов самым красноречивым мерилом модернизации советского общества и общественной сознательности советских граждан.

Детоубийство и закон

В историческом плане, законы против детоубийства напрямую связывали его с сексуальной моралью. В древности детоубийство считалось приемлемым и широко распространенным способом регулирования состава семьи. С принятием христианства детоубийство стали клеймить как безнравственный поступок, напрямую связанный с нестатусным сексом и незаконнорожденностью[270]. Российское законодательство раннего Нового времени отражало в себе эти подходы, рассматривая намеренное причинение смерти незаконнорожденному младенцу как преступление и осуждая совершивших его лиц за безнравственность, причем не в связи со смертью младенца как таковой, а в связи с предшествовавшими ей обстоятельствами. Уложение о наказаниях 1649 года гласило, что убийство младенца, рожденного «в грехе» или «похоти», карается смертью. Однако во всех прочих случаях наказание за гибель младенца было куда менее строгим: тюремное заключение на один год. Более того, в законе было прописано, что запрещено карать смертью родителей, состоящих в законном браке и повинных в убийстве собственных младенцев. Тем самым в Уложении проводилось различие между детоубийствами, совершенными из эгоистических соображений — например, с целью сокрытия добрачных половых отношений, — и теми, которые мать совершала, поскольку не имела средств растить ребенка или не хотела увеличения семьи. Определение типа преступления строилось на сущности половой связи, приведшей к рождению ребенка, главная идея состояла в том, чтобы препятствовать разврату. Пункты Уложения совпадают со взглядами на детоубийство как сексуальное преступление, которых придерживалась Русская православная церковь. Незаконнорожденный ребенок — явственное доказательство беззаконного (и безнравственного) сексуального поведения, которое требует принятия суровых мер против матери [Levine 1996: 221-223; Ransel 1988: 10-12)[271]. Тем самым Русская православная церковь и Уложение сформировали подход к сексуальной морали, который укреплял патриархальные отношения и подчеркивал важность брака и законных сексуальных отношений для женщин.

Помимо наказания, обозначенного в законе о детоубийстве, Российское государство иногда предлагало женщинам альтернативы. Например, реформаторы XVIII века считали искоренение детоубийств одной из важных задач государственного строительства. Так, политика Петра I, направленная на повышение рождаемости с целью увеличения числа рабочих и солдат, подвигла его на создание в столичных городах приютов для «зазорных младенцев», дабы их матери «вящего греха не делали, сирень убийства»[272]. Екатерина II, под влиянием идей европейского Просвещения, расширила систему сиротских домов — это была мера по вскармливанию и воспитанию образованных, просвещенных, лояльных граждан [Ransel 1988: 31][273]. Однако хотя дома для подкидышей позволяли женщинам, жившим неподалеку от больших городов, избавляться от нежеланных младенцев, вряд ли они как-то повлияли на уровень детоубийств или на юридические или общественные меры в отношении преступниц.

К середине XIX века изменение отношения к женщинам привело к сдвигам в представлениях о детоубийстве в России. Рост заботы о благосостоянии человека, изменение взглядов элиты на положение женщины в обществе и возросший интерес к физиологическому и психологическому состоянию женщин в процессе и после родов породили представление, что на детоубийство толкают чрезвычайные обстоятельства, а значит, в таких ситуациях надлежит проявлять снисходительность [Змиев 1923:2][274]. Этот более человечный подход во многом отражал в себе изменение отношения к женщинам и детоубийству в Западной Европе. В XVII и XVIII веках женщин по всей Европе сурово наказывали за убийство собственных детей, часто приговор представлял собой смертную казнь, и делалось это из страха перед детоубийством как нарушением традиционного общественного уклада. Однако к концу XVIII и началу XIX века влияние идей Просвещения и идеалов романтизма заставило европейских судей и законодателей-реформаторов взглянуть на женщин-детоубийц с меньшей категоричностью: женщины предстали слабыми и незащищенными, достойными жалости и сострадания [Schrader 2002: 132-133].

Похожим образом изменялось отношение к детоубийцам и в России. В начале XIX века царское правительство начало реформу законодательной системы и кодификацию российского законодательства. Созданный в итоге уголовный кодекс, начавший действовать в 1845 году, включал в себя определение детоубийства, предполагавшее менее суровое наказание в сравнении с другими видами убийств в случае, если незамужняя женщина убивала незаконнорожденного ребенка сразу после родов «от страха или стыда»[275]. К менее тяжким схожим преступлениям относились сокрытие мертворожденного и лишение ребенка родительской заботы — и то, и другое наказывалось полуторагодовым сроком лишения свободы [Боровитинов 1905: 14-15; Бычков 1929: 52][276]. Обозначив эти особые обстоятельства, связанные с детоубийством, российский уголовный кодекс превратил незаконнорожденность в «смягчающее, а не отягчающее обстоятельство в случае с детоубийствами» [Ransei 1988: 19]. Столь узкое определение детоубийства свидетельствовало, что первопричиной преступления остается то же негативное отношение к незаконнорожденности, на котором