Донбасский меридиан - Владимир Георгиевич Нестеренко

удесятеряло ощущение тяжести будущих военных дней, а нахлынувшее отчаяние вызывало спазмы с боязнью разрыдаться в гнетущей тишине. Наконец, кто-то щёлкнул зажигалкой, кашлянул, потянуло дымом сигарет, и вскоре сизое ядовитое облако заполнило салон. Жизнь продолжается, авось, да всё обойдётся ладом.

«Авось» Ивана зиждилось, как ему казалось, на прочном фундаменте: почему именно меня найдёт пуля или осколок в широченном пространстве, поскольку теперь в атаку цепью, как на прошлой войне, не ходят. К тому же он не пехотинец из спецназа, а механик-водитель противовоздушной дальнобойной установки, которая будет стоять далеко от линии соприкосновения, как теперь называют передовую. Во-вторых, в целом он везунчик в армейских делах. Служба его любит, и он на той забытой Богом точке не бедствовал, поскольку постоянно занимался на вверенном ему тягаче пополнением продуктов, питьевой воды, получением почты и прочая, прочая, удовлетворяя нужды подразделения, снискав уважение солдат и офицеров. Кроме того, у него любимая жена, сын и мама. Какой Бог может нарушить его счастье?! Потом ему в голову пришла мысль: «Дурак думкою богатеет». Он усмехнулся в усы, мол, истина как раз в этом, и старался отрешиться от радужных мыслей, но они лезли в его мозг буравчиком, повторялись и повторялись, изматывая нервы и надрывая психику, будто бы собрался аккуратно подстричься, а его вдруг принялись оболванивать наголо.

В учебном центре неожиданно ему предложили перейти в танковый батальон, поскольку механиков-водителей нехватка, но он отказался, сославшись на то, что дал слово жене воевать именно по своей армейской специальности и как указано в контракте. Предложение настораживало. Сегодня его спросили, а завтра прикажут, и будь любезен выполнять, война – диктатор.

Собственно, с этого дня и началось мытарство Ивана. В тренировках езды на тягаче ему отказали: расчеты на установках, куда направляется батальон сибиряков с Енисея из контрактников, укомплектованы, но все может случиться, так что надо ждать, а пока вот тебе «калаш» и будь здоров, обучайся стрельбе и броскам по пересеченной местности или в развалинах городов и поселков, отрабатывай аванс. По существу, надо было заново осваивать курс молодого бойца-пехотинца. На той восточной точке Иван ни разу не стрелял из автомата, ни разу не разбирал. «Калаш» так всю службу провисел за спинкой сиденья. Через неделю тренировок Иван повздорил с инструктором: во время стрельбы по мишеням лежа тот грубо распинывал ему ноги шире. Иван огрызнулся и получил наряд вне очереди. Такое шило Ивану не понравилось, он стал проситься на танк. Люсе, разумеется, ничего плохого не говорил, но она, чуткая, по его вялым и кратким ответам на вопросы догадалась о неприятностях и допытывалась, грозилась вступить в волонтёры и вместе с ними побывать в учебном центре.

– Привезу тебе тёплый шерстяной свитер, чтоб ты не мерз в холодной кабине машины, – говорила она милой для него скороговоркой, – носки с начесом и шмат сала от бабушки, обруч колбасы. Слышно, голодаете там? Неправда, наговоры? Гномы из «пятой колонны» сочиняют? Ах, если бы так, я наслышана, голодаете! Неулыбчивый ты стал. Говоришь, хомут службы тяжёл? Разве ты не знал, что он шею натрёт до коросты?

Если откровенно, не знал Иван того, насколько тяжёл хомут настоящей военной службы. Точка его, в отличие от ликвидированных по глупости, была и осталась на месте, стационарная. Он, можно сказать, в удовольствие ездил по всем делам со снабженцами, харчился с ними вдоволь, в наряды не ходил. Тут же всё на рядовых свесили. Его хоть и перевели в танковый батальон, а служба слаще не стала: занятия, наряды, караулы и минимум езды на поношенном танке. То тяга у него слабая, заволакивает небо чернотой на горках, то фрикционы барахлят и плохо слушаются на маневренной езде. Следуют злые выговоры и упреки инструкторов, как удары в лицо или под дых. Бывали и упреки командира танка за тупое вождение, что больнее, как апперкот в скулу, от которого падают в нокаут. Иван огрызался, не соглашался с обвинением в тупости. Он всегда был такой, огрызающийся, как кобель, на которого замахнулись палкой несправедливости. Бывали на точке случаи его ворчания на порядки, но ему прощали языкастость только потому, что тягач Ивана служил безотказно. Если что, Иван не уходил из гаража вплоть до утра, а машину к сроку отремонтирует. Делал он это с легкостью, шутками, сноровисто. Техника находилась только в его руках, потому сверкала исправностью, здесь же отгоняет один экипаж, садится другой, третий. Машина ничейная, потому плохо ухоженная, больна спотыкачом, как старый мерин в упряжи.

– Не без недостатков тут, Люся, как и всюду. Армия, тем более война, штуки очень сложные. На гражданке промах несёт убытки, а на войне – смерть.

Последней репликой Иван перепугал Люсю считай в доску, прикусил язык, да поздно: птичка выпорхнула. У Люси слёзы, истерика, проклятие в адрес тех денег, что получает семья за службу, для гашения ипотеки:

– Лучше бы ты находился дома, при семье. Я согласна до гробовой доски платить ипотеку. Какая же я дура: радовалась деньгам! А теперь что: постель без тебя холодная, на душе сосульки вместо радужных цветочков. Как же мы позволили разрушить нашу семейную идиллию? – причитала Люся, захлебываясь слезами.

– Милая, не мы разрушили, указ президента разрушил, а по большому счету – враги наши. Их у нас на всех континентах полно, как деревьев в лесу. Я теперь это чётко понимаю.

Он собирался рассказать, как их взвод побывал в госпитале, где пообщались с ранеными парнями из спецназа, который, по существу, был выбит в первые дни войны украинским спецназом. Нацисты хорошо подготовлены, восемь лет их натаскивали огневому, рукопашному бою, накачивали ненавистью к москалям, и разведка наша просчиталась в определении подготовки и мотивировки солдат противника. Отсюда горькие орехи, безногие и безрукие инвалиды, правда, не сломленные духом.

«Нарастят мне левую руку, вернусь в армию, буду учить пацанов, передавать свой боевой опыт, – говорил спецназовец „Скала“, прапорщик с многолетним стажем службы в горячих точках. – Дважды моя жизнь висела на волоске от ранений, но возвращался в строй, к своим братьям по оружию. И мы такие все!»

Иван вовремя остановился в том телефонном разговоре с женой и сгладил общение широкой, теплой улыбкой и шаблонным обещанием: «Всё будет хорошо», зная, что лжёт Люсе и себе. И тем не менее чувствовал, что в нём после встречи и впечатлений от контакта с теми, кто пролил свою кровь, тоже что-то произошло, сдвинулось, во всяком случае, задай ему теперь тот же вопрос корреспондент, он не по-прежнему ответит, а иначе, с упором на свой вклад