Донбасский меридиан - Владимир Георгиевич Нестеренко

откликнулась из Славяносербска, на правобережье Северского Донца. Иван обрадовался, он тоже на правобережье, и хотя водителю заходить в этот город, давая крюк, не резон, все же согласился на уговоры Брюквина, беря во внимание отчаянное путешествие молодой и неопытной дамы. В полдень въехали на окраину города, частью разрушенного, с запруженными транспортом улицами в обоих направлениях, и тут над головой просвистели вражеские реактивные ракеты. Близкий грохот разрывов больно ударил в сердца. Иван почему-то напрягся, словно били по ним. В полукилометре от них поднялся султан чёрного дыма. Иван принялся звонить Люсе, она не отвечала. Он снова и снова слал сигнал вызова за сигналом. Молчание. Что могло случиться? Иван похолодел от мысли, что колонна, в которой ехала жена, попала под удар нацистов по наводке корректировщика, засевшего в городе.

– Батя, гони к месту пожара, – взмолился Иван, – там, чует сердце, моя Люся!

Отказа не последовало, но они уперлись в пробку и завязли, как в трясине. Иван выскочил из кабины, ошалело понесся к пожару, который занимался на окраине поселка. Туда с воем сирен торопились пожарные машины. В конце довольно широкой улицы с одноэтажными домами стояли разбитые большегрузные машины, одна из них горела. Сновали какие-то люди. Иван заметался меж разбитых машин, отыскивая жену и крича:

– Люся, Люся! Отзовись!

Он увидел два обгоревших трупа военных, поодаль копошащихся пожарных и людей в гражданском. Взгляд его скользнул за обочину дороги, и он остолбенел, увидев самую жестокую картину, какую мог увидеть на войне. Люся в камуфляжном костюме одна лежала на брезенте без левой руки, с обожжённым лицом, истекая кровью, умирала. Помогали тем, кого можно спасти. Сердце до боли защемило от жалости и отчаяния. Иван бросился к жене.

– Люся, как же это могло случиться? – вырвался из его груди нелепый вопрос. – Ты меня слышишь?

– Да, Ваня, прости меня, береги Диму, – прошептали спекшиеся и обожжённые губы. – Мне не больно, только жалко, что не доехала до тебя. Прощ…

Взгляд открытых глаз потускнел и застыл. Иван упал на бездыханное тело жены и горько зарыдал, захлебываясь слезами и мокротой из носа. И среди судорожных всхлипов рука его взвилась с зажатым потрясающим кулаком, из глотки вырвался дикий нечеловеческий вопль, летящий к небесам:

– Отомщу, отомщу, отомщу-у!..

Мама с младенцем на руках

Скорый поезд летел по просторам Сибири с минутными остановками на малых станциях. На одной такой в купе вошел прапорщик с рюкзаком в руках и с гитарой в чехле. На голове лихо заломлен берет десантника, в серых глазах добродушие, а на широкой груди планки: одна извещает о наградах, вторая, что справа из галуна золотистого цвета, о тяжелом ранении. Трое пассажиров невольно встали ему навстречу, выражая почтение и восхищение человеку, недавно смотревшему смерти в глаза. Через несколько минут, как это водится в среде путешествующих, состоялось знакомство. Все четверо: средних лет Василий Петрович, молодая пара Ирина и Артём, а также десантник Олег ехали в Москву. Через час за чаем последовала задушевная беседа. Прапорщик оказался словоохотливым, тем более он недавно сидел за родительским обильным столом с вином и водкой, которые хорошо развязывают язык. Известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Настроение парня лишь частично соответствовало высказанной поговорке, поскольку у него ни в одном глазу. С некоторой иронией в голосе он заметил:

– Я не удивлюсь, если скажете, что вам надоели разговоры о ходе Специальной военной операции на Донбассе, особенно молодоженам.

– Отчего же, слово из первых уст всегда правдивее и ценнее, чем телевизионный суррогат с бесконечными однообразными репортажами, типа «Выстрел!» и огненная пальба, – сказала Ирина. – Но вы тоже анатомию страшной бойни на Русской земле нам не раскроете?

– Похоже, вы осуждаете – давайте называть вещи своими именами – вторжение нашей армии для защиты жителей Донбасса. На ваш взгляд, надо бы подождать, пока нацисты попрут лавиной, тогда ударить всеми силами, накрыть артиллерией передовые батальоны?

– Не соглашусь. Мы это уже проходили в 1941 году. Хватит. Нашествие упредили, – твердо сказал Василий Петрович, отхлебывая чай, чем глушил поднявшееся в душе волнение. – То, что нас называют оккупантами, ко мне это не прилипает, к Олегу тем более.

– Вот где истина! – воскликнул десантник. – С нами воюет не только Украина, не только европейские страны альянса, но и американцы. Это надо понимать. Мы войну не начинали, она вспыхнула на Украине восемь лет назад, во время фашистского кровавого переворота и уничтожения законной легитимной власти.

– Это понятно, – сказала Ирина, – вы участник войны, страшной войны. Что больше всего вас поразило на передовой?

Олег задумался. Бои, артналеты, атаки – не в счет. Это обыденное состояние на передовой. Страшно видеть и осознавать другое – жестокость и бесчеловечность врага.

– Мы штурмом взяли шахтерский поселок. Большинство домов стояли разрушенные, из подвала вывели пленных. Я был легко ранен в ногу и со мной возился медбрат. Ребята стали допрашивать пленных. Слышу голос солдата: «Президент нам приказал: „Идите на оккупированную землю, там нет людей, там есть особи. Расстреливайте всех, кто попадётся, забрасывайте подвалы гранатами“. Мы забрасывали и шли дальше. К нам вышла поседевшая молодая женщина с ребёнком на руках. Как это могло быть?»

Эти слова привожу дословно. Как запомнил. Они врезались мне глубоко в память. Представляете: из подвала вышла женщина с ребёнком на руках. Она что, без чувств и без страха, без желания жить? Кто она? Русская молодая мама, можно сказать, в начале своей жизни. Вышла из подвала, с сединой на висках, бледная, с трясущейся головой от страха, надеясь спастись.

А эти кто, к кому она вышла, без чувства жалости? Звери в облике человека, как и их президент, отдавший изуверский приказ. Уничтожать людей! Почему они исполняют приказы сошедших с ума от алчности и жестокости своих начальников, своих лидеров? И все же солдат задал сам себе вопрос: «Как это могло быть?» То, что женщина вышла, самая обыкновенная, с жутким страхом за себя и своего ребёнка? Этот вопрос наводит на мысль о том, что у рядового что-то осталось человеческое, и он понял, что его втравили в людоедское дело. Его и всех остальных. На примере нацистской Германии мы знаем, что может сделать пропаганда не только с одним отдельно взятым человеком, а с целой великой нацией. Из недавних советских людей бандеровская пропаганда сотворила убийц, ненавидящих москалей, то есть нас. Эти палачи страшнее эсэсовских зверей. Те были враги из другого государства, другая нация пришла загнать нас в рабство. На Донбассе местные