Кредитное плечо Магеллана - Иван kv23

Он закрыл глаза. Интерфейс перед внутренним взором мигал зеленым светом, успокаивая:

[Достижение]: Мыс Бурь пройден

[Состояние корабля]: Тяжелое, но стабильное (Повреждения такелажа 40%, течь в трюме)

[Статус экипажа]: Шок / Поклонение

[Лояльность]: Абсолютная

Когда солнце, робкое и холодное, пробилось сквозь рваные тучи, осветив избитый, но живой корабль, матросы начали подниматься. Они смотрели на фигуру у штурвала не как на человека. В их глазах был священный трепет. Они видели чудо. Они видели, как человек победил океан.

Алексей спал, все еще привязанный к штурвалу. Ему снилась Москва, дождь за панорамным окном пентхауса, запах кофе и цифры на экране монитора. Красные и зеленые графики, котировки, индексы. Цифры, которые там, в будущем, значили все, а здесь, среди соленой бездны, не стоили и глотка пресной воды.

Глава 26: Голод и Золото

Африка была бесконечной. Она тянулась по правому борту гигантской, раскаленной тушей, скрытой за дымкой испарений. «Виктория» ползла на север, словно раненое насекомое по краю раскаленной сковороды. Экватор приближался, и солнце, которое раньше дарило жизнь, теперь превратилось в палача. Оно висело в зените белым, ослепляющим диском, выжигая из досок палубы смолу, а из людей — остатки воли.

Океан вокруг был маслянистым, тяжелым и пугающе спокойным. Штиль. Это слово звучало на корабле страшнее, чем «шторм». Шторм — это битва, это шанс погибнуть героем или победить. Штиль — это медленное гниение заживо. Паруса висели мертвыми тряпками, не ловя ни единого вздоха ветра, и каждый пройденный метр давался кораблю с мучительным стоном корпуса, обросшего бородой из водорослей и ракушек.

Но самым страшным был не штиль и не жара. Самым страшным был запах.

Корабль пах безумием. Это был сладковатый, пряный аромат гвоздики, смешанный с тошнотворной вонью разлагающейся плоти, нечистот и тухлой воды. Двадцать шесть тонн драгоценных пряностей в трюме источали аромат, который в севильских дворцах стоил бы целое состояние. Здесь же, в тесном, душном деревянном чреве, этот запах пропитывал одежду, волосы и кожу умирающих людей, превращаясь в аромат самой дорогой гробницы в истории человечества.

Алексей стоял на юте, опираясь на фальшборт. Дерево обжигало руки. Его лицо, когда-то полное решимости, теперь напоминало посмертную маску: кожа натянута на скулы так туго, что казалась пергаментной, глаза ввалились в черные орбиты, губы потрескались до крови.

Интерфейс перед его глазами перестал быть набором сухих данных. Теперь это была хроника распада.

[Статус организма]: Критическое истощение

[Гидратация]: 12% (Опасно для жизни)

[Калорийный дефицит]: 1500 ккал/сутки

[Диагноз]: Скорбут (Цинга), стадия II-III

Цинга пришла не как болезнь, а как проклятие. Сначала она забрала радость, потом силы, а теперь забирала человеческий облик. Десны распухали, становясь похожими на гнилые сливы, и закрывали собой зубы. Старые раны, полученные годы назад и давно зажившие, вдруг открывались снова, сочась сукровицей, словно время повернуло вспять. Ноги покрывались черными пятнами, суставы наливались свинцом.

Люди лежали повсюду. В тени парусов, под лафетами пушек, прямо на мешках с гвоздикой, вытащенных на палубу для проветривания. Они лежали на золоте, но готовы были отдать всё это богатство за один глоток чистой воды или кусок свежего мяса.

— Капитан... — тихий шелест рядом заставил Алексея повернуть голову.

Антонио Пигафетта сидел на палубе, прислонившись спиной к мачте. Итальянец, всегда щеголеватый и аккуратный, теперь был похож на оборванного дервиша. Он держал в руках кусок воловьей кожи — обшивку с реи, которую вымачивали в морской воде четыре дня, чтобы хоть как-то размягчить.

— Что, Антонио? — голос Алексея звучал глухо, словно из бочки.

— Я записал... — Пигафетта с трудом шевелил распухшим языком. — Я записал цену. Крыса — полдуката. Но крыс больше нет. Мы съели их всех. Даже тех, что жили в трюме с пряностями. Они были вкусными, капитан. Они пахли гвоздикой.

Он попытался улыбнуться, но из уголка рта потекла темная струйка крови.

— Теперь мы едим кожу, — продолжил летописец, глядя на жесткий кусок в своих руках. — Опилки. Древесную труху. Знаете, о чем я мечтаю, мессер Магеллан? Не о женщинах. Не о славе. Я мечтаю о крысе. О жирной, жареной крысе.

Алексей отвел взгляд. Ему было нечего сказать. В его собственном желудке пустота скручивалась в тугой узел, причиняя физическую боль.

Вода кончилась неделю назад. То, что осталось в бочках, трудно было назвать водой. Это была желтовато-зеленая слизь, воняющая болотом и мочой. Чтобы сделать глоток, нужно было зажать нос и закрыть глаза, представляя, что пьешь из горного ручья. Но организм не обманешь — после каждого глотка желудок спазмировало, и люди корчились в приступах рвоты, теряя последние силы.

Ситуация была тупиковой. Математически безнадежной.

[Расстояние до островов Зеленого Мыса]: 2500 морских миль

[Текущая скорость]: 1.5 узла

[Прогноз]: Полная потеря экипажа через 12 дней

Корабль был слишком тяжелым. Невероятно, преступно тяжелым. Они везли груз, способный купить небольшое европейское королевство. Трюмы были набиты сандалом и гвоздикой под завязку. Плюс балласт. Плюс вооружение. Плюс бочки — пустые, но тяжелые. Осадка «Виктории» была такой, что вода плескалась у самых шпигатов.

Каждый лишний килограмм веса увеличивал сопротивление воды. Каждый лишний сантиметр осадки убивал скорость.

Алексей понимал: они не дойдут. Они просто сгниют здесь, в этом великолепном штиле, и через полгода какой-нибудь португальский патруль найдет дрейфующий корабль-призрак, полный скелетов и пряностей.

Нужно было решение. Радикальное. Жестокое.

К нему подошел Хуан Себастьян Элькано. Баск держался лучше других — его жилистое тело, привыкшее к лишениям, сопротивлялось распаду с упрямством горного козла. Но и его глаза горели нездоровым, лихорадочным блеском.

— Мы стоим, — хрипло сказал он, не тратя сил на приветствие. — Течение тащит нас назад. Вчера умерли двое. Сегодня еще один — старый Диего. Мы сбросили его, и акулы разорвали тело еще до того, как оно ушло под воду. Они ждут нас, генерал. Они знают.

— Я знаю скорость, Хуан.

— Скорость? — Элькано сплюнул густую слюну за борт. — Нет никакой скорости. Мы — плавучий гроб. Нужно зайти в порт. Любой. Плевать на португальцев. Пусть лучше меня повесят, чем я сдохну, жуя собственные десны.

— Португальцы не просто повесят тебя, — тихо ответил Алексей. — Они сначала выпотрошат трюм, заберут твою славу, а потом сгноят тебя в подземельях Лиссабона. Ты этого хочешь? После двух лет ада?

— Я хочу жить! — рявкнул Элькано, и этот крик эхом разнесся над мертвой