Кредитное плечо Магеллана - Иван kv23

Корабль набирал ход мучительно медленно. Ветер был слабым, ленивым. Баркасы португальцев приближались, разрезая волны веслами. Алексей видел лица солдат, видел их усы, блеск их шлемов, дымящиеся фитили в их руках.

Интерфейс рисовал траектории с безжалостной точностью.

[Дистанция до цели]: 350 метров

[Скорость сближения]: -2 узла (они быстрее)

[Вероятность абордажа]: 65%

[Рекомендация]: Сброс балласта

— Облегчить корму! — скомандовал Алексей. — Выбросить все, что осталось лишнего! Пустые бочки, доски, все, что плавает!

Матросы, очнувшись от ступора, начали катать пустые бочки к корме и сбрасывали их в воду. Деревянные цилиндры падали, создавая хаос на воде, заставляя рулевых на баркасах маневрировать, терять темп.

Ветер, наконец, ударил в паруса по-настоящему. Парусина хлопнула, надулась тугим животом. «Виктория» накренилась, скрипнула всем корпусом и пошла. Вода зашумела у форштевня. Баркасы начали отставать.

Алексей стоял на корме, вцепившись в леер так, что костяшки пальцев побелели. Он смотрел на берег. Там, на пирсе, осталась шлюпка. Там осталось тринадцать человек. Тринадцать жизней, которые он только что цинично обменял на спасение экспедиции.

Среди них был Педро. Верный, честный Педро, который просто хотел привезти домой немного денег для семьи. Среди них был тот самый Мартин, чья глупость стоила им всего.

— Прости, брат, — прошептал Алексей одними губами. Ветер унес его слова.

Баркасы прекратили погоню. С форта дали еще один залп, но ядра легли далеко за кормой, подняв безобидные фонтаны брызг.

«Виктория» уходила в открытый океан. Снова. Одна.

На палубе стояла тишина. Не было радости спасения. Было тяжелое, свинцовое, гнетущее молчание. Люди не смотрели друг другу в глаза. Каждый думал о том, что на месте тех тринадцати мог быть он. И что капитан точно так же, не дрогнув рукой, обрубил бы канат.

Элькано подошел к Алексею. Его лицо было серым, губы тряслись.

— Мы бросили их, — сказал он. Это не был вопрос. Это был приговор.

— Мы спасли остальных, — ответил Алексей, не поворачивая головы. Он все еще смотрел на тающий в дымке остров. — У нас на борту восемнадцать человек, Хуан. И журнал. И груз. Если бы мы остались, не вернулся бы никто. Никто не узнал бы правды.

— А как мы будем смотреть в глаза их вдовам в Севилье? Как мы скажем их матерям, что обменяли их сыновей на мешки с гвоздикой?

— Молча, Хуан. Молча. Мы дадим им денег. Много денег. У нас полный трюм гвоздики. Мы купим им новые дома, обеспечим их детей.

— Жизнь нельзя купить, Магеллан. Совесть нельзя отмыть золотом.

— Можно, — жестко сказал Алексей, поворачиваясь к баску. Его глаза были холодными и пустыми, как дула тех пушек, что остались на дне. — В моем мире, Хуан, можно купить все. Даже индульгенцию за предательство. Даже память. Мы напишем в отчетах, что они героически погибли, прикрывая отход. Или что их задержали незаконно. История стерпит все. Главное — кто ее пишет.

Он отвернулся и пошел к штурвалу, хромая сильнее обычного. Его нога болела невыносимо, интерфейс сигнализировал о перегрузке нервной системы, пульсируя болью в висках, но он не обращал внимания.

Острова Зеленого Мыса таяли в дымке за кормой. Последний клочок земли перед домом. Последнее предательство. Последний шрам на совести, который уже никогда не заживет.

Теперь впереди была только Испания. И суд истории. И суд Божий, если он существует.

Алексей поднял голову к небу. Облака плыли на север, туда же, куда шел его корабль.

— Курс норд-норд-вест, — скомандовал он рулевому. — И не оглядываться. Никогда не оглядываться.

Глава 28: Дивиденды

Сентябрьское небо над Андалусией было таким пронзительно голубым, что на него было больно смотреть. Глаза, привыкшие за три года к свинцовой серости штормов, к чернильной тьме тропических ночей и к ослепительному, убивающему блеску экваториального солнца, не принимали эту мягкую, цивилизованную лазурь. Это было небо с картин эпохи Возрождения — спокойное, равнодушное, обещающее покой, которого никто на борту «Виктории» уже не заслуживал.

Корабль входил в устье Гвадалквивира не как триумфатор, а как утопленник, которого течение по ошибке вынесло на поверхность. Паруса — лохмотья, сшитые из остатков одежды и парусины, серые от соли и времени — висели на реях, как саваны. Корпус, когда-то гордо несший герб Кастилии, почернел, оброс бородой из водорослей и ракушек такой длины, что казалось, будто судно тянет за собой кусок морского дна. Помпа стучала ритмично и глухо, как сердце умирающего старика: тук-шшш, тук-шшш. Это был единственный звук, который удерживал «Викторию» на плаву. Если бы помпа остановилась, корабль просто растворился бы в воде, став частью ила.

Алексей стоял у фальшборта, вцепившись в дерево руками, похожими на когти хищной птицы. Кожа обтягивала его череп так плотно, что казалось, она вот-вот лопнет на скулах. Седая, свалявшаяся борода доходила до груди. Нога, искалеченная еще в прошлой жизни в Марокко, а теперь окончательно добитая цингой и сыростью, не держала вес, поэтому он висел на руках, перенеся тяжесть тела на здоровую сторону.

Интерфейс «Торговец Миров» перед его глазами мигал красным, но теперь это был не сигнал тревоги, а скорее финальный отчет о ликвидации предприятия.

[Локация]: Санлукар-де-Баррамеда, устье Гвадалквивира.

[Дата]: 6 сентября 1522 года.

[Статус судна]: Аварийное (Критический износ 98%).

[Актив «Экипаж»]: 18 единиц (из 265 стартовых).

[Состояние]: Терминальное истощение.

[Груз]: Пряности (Гвоздика, мускат). Сохранность: 95%.

— Восемнадцать, — прошептал Алексей. Губы треснули, и во рту снова появился привычный вкус железа. — Восемнадцать из почти трехсот. Конверсия по кадрам ужасающая. HR-департамент был бы в ярости.

Рядом, привалившись к кабестану, сидел Хуан Себастьян Элькано. Баск, который когда-то был воплощением бунта и силы, теперь напоминал мешок с костями. Но в его глубоко запавших глазах горел огонь — не безумия, а какого-то святого, страшного торжества.

— Это земля, генерал? — спросил он, не поворачивая головы. Голос его звучал как скрежет песка о камень. — Или это снова мираж, как у Зеленого Мыса?

— Это земля, Хуан, — ответил Алексей. — И на этот раз нас не будут ловить. Мы дома.

К кораблю приближалась лодка. Это был обычный рыбацкий баркас, каких здесь сотни. Рыбак, стоявший на корме, перестал грести и замер, глядя на приближающийся призрак. Он перекрестился. Потом еще раз. Вид «Виктории» внушал не любопытство, а ужас. Она пахла не морем. Она пахла могилой, пряностями и вечностью.

— Эй! —