Женщины вокруг Наполеона - Гертруда Кирхейзен

Жозефина знала об этой связи своего мужа, как и о других подобных. Однако на этот раз она закрывала на это глаза, и только в первое время, когда она, может быть, опасалась, как бы Карлотта не приобрела влияния на Наполеона, она устраивала маленькие сценки ревности. Обыкновенно император принимал прекрасную чтицу, помещение которой было устроено так, что она во всякое время могла быть к его услугам, в апартаментах, занимаемых раньше секретарем Бурьеном. Это помещение соединялось лестницей со спальней Наполеона, так что он мог вполне незаметно отправляться на свидания, а мадам Гаццани проникала туда по так называемой «черной лестнице». Иногда Наполеон посещал возлюбленную и в ее комнате.

Эти свидания, однако, проходили с очень большими промежутками отчасти потому, что император от 1805 до 1807 года был больше в походах, а отчасти потому, что его увлечение Карлоттой, несмотря на ее выдающуюся красоту, не принадлежало к числу очень сильных. Никогда он не испытывал к ней такой могучей страсти, как, например, к мадам Дюшатель или мадам Валевской.

Однажды вечером Жозефина, подзадориваемая любопытством, пришла в спальню своего мужа и не нашла его там. Тотчас же в ней заговорили все подозрения, и она спросила Констана, где император. Камердинер ответил, что его величество занят в своем кабинете с одним министром и запретил беспокоить его чем бы то ни было; даже сама императрица не может быть допущена к нему.

– Констан, я должна пойти туда! – упрямо приказала Жозефина.

– Это невозможно. Я получил категорическое приказание не беспокоить ни в каком случае его величество, ни даже ради ее величества императрицы.

И Жозефине пришлось подчиниться. Она ушла, но уже через полчаса вернулась и снова стала настаивать на том, чтобы ее пропустили к императору. Но на этот раз ей не посчастливилось так, как в свое время с мадам Дюшатель. Однако во что бы то ни стало ей нужно было убедиться в своих предположениях. Для этой цели она, недолго задумываясь, прибегла к хитрости, а именно сказала своему мужу, что Констан выдал его секрет и сказал ей, что это был за «министр», с которым «работал» Наполеон. Но императору хитрость его Жозефины была так же хорошо известна, как и молчаливость его камердинера, и он не попался на эту удочку. Когда он ради формы привлек Констана к ответу и тот начал оправдываться, он сказал ему: «Нет, я и сам этому не поверил; я знаю вас достаточно и уверен в вашей скромности. Но плохо будет, если я открою болтунов!».

Некоторое время Жозефина косилась на свою лектрису, но этой последней недолго пришлось страдать от немилости императрицы. Жозефина вскоре убедилась, что в этой связи для нее не было никакой опасности, что Карлотта Гаццани не была женщиной, способной вытеснить ее из сердца Наполеона. Он не любил ее. Его интерес к ней был лишь минутным увлечением, в котором сердце совершенно не было затронуто; может быть, даже и чувственность при этом не играла никакой роли, а была лишь простая потребность в перемене. Для этого отрицателя любви, который, однако, больше чем кто-либо другой был предан ее культу, мадам Гаццани была не больше как предмет необходимой потребности, который в любое время был к его услугам. Карлотта была ему предана, всегда готова идти навстречу его желаниям, – словом, она была очень удобная и весьма нетребовательная любовница. Она нисколько не старалась афишировать свое положение фаворитки, подобно своей соотечественнице Джузеппине Грассини, и благодаря ей и ее такту эта связь, длившаяся два года, не была предметом обсуждения при дворе. Впрочем, и сам Наполеон во время официальных приемов не уделял больше внимания своей возлюбленной, чем всякой другой даме.

Конец 1807 года был для Карлотты Гаццани весьма плачевным. Польская графиня Валевская сумела внушить Наполеону страсть более глубокую, чем то смогла сделать прекрасная генуэзка. Уже в 1806 году он предпочел ей молодую лектрису своей сестры Каролины – мадемуазель Денюэль де-ла-Плень. Верность, конечно, не лежала в характере императора, он любил перемены. И скорее всего единственной причиной, заставившей его прекратить отношения с мадам Гаццани, было то, что она попросту надоела ему. С некоторыми женщинами он обращался, как с платьем: если оно ему не нравилось больше или было поношено, то он просто бросал его. Но в таком случае эти женщины должны были раз навсегда исчезнуть с его глаз; в очень редких случаях ему приходил каприз снова вернуться к покинутой любовнице.

Уже мадам Гаццани должна была постигнуть та же судьба, что и мадемуазель Лакост и мадам Татис, если бы добрая Жозефина не вступилась за нее. Ей стало жаль отвергнутую фаворитку, потому что она знала по собственному опыту, как больно быть отринутой. Как раз в это время слухи о разводе стали приобретать все больше вероятности. И когда Наполеон однажды стремительно вошел в ее комнату со словами: «Я не хочу больше видеть у вас мадам Гаццани, она должна моментально уехать назад в Италию», императрица ответила кротко, но с оттенком плохо скрытого упрека: «Вы же знаете, мой друг, что лучшее средство не видеть ее никогда, это оставить ее у меня. Мы будем плакать вместе, потому что мы понимаем друг друга». На это Наполеон не нашел ничего возразить, и Карлотта осталась.

Однако если Жозефина воображала, что прекрасная генуэзка страдала от крушения своих отношений с императором, то она очень ошибалась. Карлотта чувствовала по отношению к Наполеону только боязливое и преданное уважение. Для нее он был император, господин, которому нельзя возражать, если он приказывает. И она скоро утешилась своими поклонниками, в которых никогда не было недостатка у красивой и симпатичной женщины. Молодой граф Пурталес вскоре занял место, оставшееся вакантным после Наполеона; чтобы положить конец этой связи, его женили впоследствии на мадемуазель де-Кастеллан.

Однако в тот день, когда Карлотта Гаццани перестала быть фавориткой, из ее салона так же быстро исчезли, как и появились, все те блестящие офицеры и дипломаты, прекрасные дамы и льстецы, которые, когда она была в милости, всячески окружали ее. Только небольшое число действительно искренних друзей осталось ей верным, и в том числе императрица Жозефина. Она осыпала ее благодеяниями и знаками отличия. После развода мадам Гаццани последовала за ней в Мальмезон и в Наварру. Карлотта на таком же фантастическом основании, как и Беллилот, называла себя баронессой Брентано-Гаццани, и у нее вдруг очутился фамильный герб, более великолепный, чем у самого Наполеона.

Но империя стояла уже не на прочном основании. Трон, который Наполеон мановением своей шпаги воздвиг на развалинах революции, начал шататься и в 1814 году рухнул окончательно. Наполеон был вынужден променять большую, прекрасную Францию на маленький остров Эльбу. Затем вновь настали дни ликования и радости возвращения. Над Европой вновь пронесся сильный шум: то орел еще раз расправил свои крылья, чтобы вновь опуститься на трон Бурбонов.