Символическая жизнь. Том 2. Работы разных лет - Карл Густав Юнг

сразу разобрался в ситуации и понял мои мотивы. Немцы между тем становились все требовательнее и пытались взять верх, приглашая изрядное число итальянцев и даже японцев. Поскольку ни в одной из названных стран о достижениях современной медицинской психологии не было ничего известно, длинные списки возможных новых членов составлялись просто по приказу, туда помещали людей, совершенно несведущих в профессиональной современной психотерапии. Незадолго до начала войны случилось полноценное выяснение отношений в Цюрихе. Как представитель Великобритании, Крайтон-Миллер оказал мне поистине неоценимую поддержку в разоблачении немецкой интриги. Я всегда буду ему благодарен за надежное сотрудничество и искреннюю, преданную дружбу. Этого человека я никогда не забуду.

1465 В годы войны мы, разумеется, друг с другом не виделись, и только после завершения боевых действий до меня дошла шокирующая весть о его смертельной болезни. Мне очень хотелось повидаться с ним снова, но неотложная работа не отпускала, а еще, увы, сказывалось мое больное сердце. К сожалению, я так и не сумел снова выехать в Англию, но, по счастью, в 1949 году Крайтон-Миллер сам прибыл в Швейцарию, в Бернский Оберланд, и я поспешил туда встретиться с ним и его женой. Его болезнь стремительно развивалась. Поскольку он настаивал на нашей скорейшей встрече, мне очень хотелось выяснить, в чем, собственно, дело. После обеда мы уединились, и он достал лист бумаги, заполненный аккуратным рукописным текстом. До сей поры наше общение не затрагивало предметов личного характера, так что я изрядно удивился, когда он немедленно приступил к medias res[267] и попросил меня ответить на ряд вопросов о религии. Оказывается, он привез полный обзор religio medici [268], всех тех религиозных выводов, которые пожилой врач мог сделать на основании многолетнего опыта познания страданий и смерти, опыта погружения в неумолимую реальность превратностей жизни. Я понимал, что мы беседуем in conspectu mortis[269] о важнейшем на свете, о конце дней. Затем мы простились друг с другом, дружелюбно и вежливо пожали друг другу руки, как будто после восхитительного обеда с далеким, но приятным тебе знакомцем.

Vale amice![270]

Январь 1960 г.

XII. Психология и религия

(к тому 11 собрания сочинений К. Г. Юнга; рус. изд.: О психологии западных и восточных религий)

Почему я не католик

1466 Во-первых, я – христианин-практик, для меня любовь к ближним и справедливость стоят выше любых догматических рассуждений об абсолютной истине, о которой, к слову, ни одно человеческое существо все равно никогда не составит сколько-нибудь твердого представления. Отношение к ближнему и единство истинно «кафолического» христианского мира для меня бесконечно важнее, чем «оправдание по fide sola[271]». Будучи христианином, я вынужден делить с ближним бремя неправоты, и эта ноша тем тяжелее, чем меньше я знаю о том, кто из нас, собственно, прав. Я считаю безнравственным – во всяком случае, совершенно нехристианским поведением – винить ближнего в чем-либо, называть его глупцом, олухом, злобным упрямцем и так далее, – полагая, будто я обладаю знанием абсолютной истины. Всякое тоталитарное притязание постепенно обосабливается, исключая из рассмотрения множество людей – «перебежчиков, заблудших, падших, отступников, еретиков» и пр. Тоталитарист загоняет себя в угол, сколь бы ни были многочисленны его первоначальные последователи. Вообще я считаю весь конфессионализм противоречащим христианскому духу.

1467 Во-вторых, я – врач. Обладай я абсолютной истиной, мне оставалось бы лишь вручать своим пациентам благочестивую книгу или наставление в исповеди; увы, на самом деле все это для них бесполезно. С другой стороны, выявляя в лжи пациента истину и открывая в его смятении порядок, а в его растерянности – некий смысл, я тем самым по-настоящему помогаю. Такая помощь требует несравненно большего самоотречения и самоотдачи ради ближнего, если сопоставлять ее с оценкой одного исповедания веры через точку зрения другого.

1468 Мы склонны недооценивать количество тех, кто действует по доброй воле, но кому изрядно мешает конфессионализм. Христианин должен заботиться – в особенности это верно для целителя душ[272](Seelenarzt) – о духовности того, что считается бездуховным (дух = конфессионализм!); это возможно, только если говорить на нужном языке, уж точно не в том случае, если, следуя заветам устрашающего конфессионализма, трубить в керигматическую[273]трубу, охрипшую от старости. Тот, кто в современном мире вещает об абсолютной и единственной истине, говорит на устаревшем диалекте, а вовсе не на языке человечества. Христианство владеет εὐαγγέλιον, благой вестью от Бога, но оно лишено учебника догм, претендующего на полноту. Поэтому нам трудно понять, почему Господь не довольствовался всего одним посланием. Христианское смирение, так или иначе, строго запрещает думать, будто Бог не изрек εὐαγγέλια на других языках, не только на греческом, будто Он не обращался к прочим народам. Всякий, кто полагает иначе, мыслит совершенно не по-христиански. В моем представлении, христианин не знает формул проклятия; более того, он не одобряет даже того проклятия, что было наложено на невинную смоковницу рабби Иисусом, он не прислушивается к миссионеру Павлу из Тарса, когда тот запрещает христианам проклинать, а в следующий миг проклинает сам[274].

1469 В-третьих, я – человек науки.

1470 Католическое вероучение, которое Вы столь превосходно излагаете, довольно хорошо мне знакомо. Я убежден в его «истинности» до той поры, пока оно опирается на доступные уточнению психологические факты, и я охотно принимаю эту истину без всяких оговорок. Но там, где нет подобных эмпирических психологических оснований, я не нахожу возможности верить во что-либо безоговорочно, поскольку вера не способна возместить мне недостающее знание; вдобавок я никогда не поддамся самообману, не стану считать, что что-то знаю, когда просто верю. Мой возраст близится к семидесяти, однако очарованием веры я так и не проникся. Быть может, я слишком самонадеян, слишком тщеславен; быть может, правы те, кто говорит, что космос вращается вокруг Бога-Юнга. В любом случае мне никогда не удавалось убедить себя в том, что все, во что я верю, что чувствую, о чем думаю и понимаю, есть единственная и окончательная истина, наслаждаясь невыразимой привилегией богоподобия как обладатель непререкаемой истины. Честно сказать, я вполне могу оценить обаяние веры и блаженство, которое она сулит, однако принятие «веры» для меня невозможно, ибо за нею ничего нет.

1471 Вы, разумеется, возразите, что я тем не менее дерзаю говорить о «Боге». Что ж, я поступаю так по праву человека, ведь человечество с зари времен приравнивало нуминозные[275]следствия из некоторых психологических фактов к неведомой первопричине, именуемой Богом.