В договор не входит - Лина Ласс

голос. Максим снова отпил из горла, пропустив несколько капель мимо рта. – Но не это. Сухие факты на бумаге ничего не говорят о человеке. Возможно, я видел только то, что хотел… Я предложил, ты согласилась. Не сразу. Подумал, что цену себе набиваешь.

Его глаза чуть прищурились, но в них не было прежней злобы. Наоборот, обычно тёмные сейчас они будто просветлели и ярко блестели в мягком свете люстры.

– Когда я узнал, что в Риме ты виделась с Манцевичем, подумал, что он сумел заставить тебя сотрудничать с ним, наобещав золотых гор. Поэтому я подслушивал тогда твой разговор, думал, что ты сливаешь какую-то информацию. А ты, – он с тоской глянул на меня, – всего лишь позвонила брату. Ты его так любишь?

Я кивнула:

– Он самое дорогое, что есть у меня в жизни. И я пойду на всё, чтобы его вернуть.

Эккерт усмехнулся чему-то своему и провёл рукой по волосам, убирая их со лба.

– А что с ним произошло?

Я покачала головой, пресекая себя от дальнейших слёз.

– Когда наш дом горел, он прыгнул со второго этажа. Очень неудачно прыгнул. Внизу была бетонная площадка и каменные горшки для цветов. Паша ударился об один из них и повредил спинной мозг.

– Это лечится?

– Нет, – я вновь покачала головой. – Пока он находился в больнице, врачи сделали всё возможное. Две сложнейшие операции, месяцы терапии и никакой надежды. Не проходит ни дня, чтобы я не жалела о том, что меня в тот момент не было рядом.

– Будто ты могла что-то изменить…

– А вдруг? – я замолчала. Сколько раз я думала об этом, сколько расчётов провела в своей голове, пытаясь понять, смогла бы помочь брату выбраться или погибла бы вместе с родителями. И каждый сценарий неизменно приводил меня к благополучному исходу, хотя бы для Пашки. – Котельная была на первом этаже в правом крыле, а его комната на втором, далеко от эпицентра взрыва. Моя находилась рядом. Я бы помогла… Ему тогда было всего семь, он запаниковал, увидев огонь, и сначала заперся в спальне, а когда дым стал заполнять помещение, прыгнул с балкона.

Комната снова погрузилась в молчание. Оно было таким вязким и тяжёлым, что давило на плечи. Я хотела уйти, но ноги будто приросли к полу.

– А почему ты назвала его штурманом?

– Это такая игра. В детстве мы играли в пиратов. Я была капитаном, а Паша штурманом. С возрастом его прозвище только подтвердилось. Он по-прежнему тот, кто ведёт меня сквозь все невзгоды. И так будет всегда.

Если я боялась увидеть в глазах Эккерта безразличие, то сейчас испугалась того, что видела в них сожаление. Он ловил каждое моё слово, въедливо вглядываясь в лицо, изучая каждую эмоцию. Он переживал! Всё, что я рассказала ему, он переживал вместе со мной. Его голос был отрешённым, но глаза врать не умеют. Пусть сейчас он был под завязку накачен алкоголем, пусть он ничего не вспомнит на утро, но сейчас он скорбел вместе со мной. Смятение окатило холодной волной, захотелось спрятаться от пронизывающего взгляда – мне совсем не нравилось то, какие чувства он во мне пробуждал.

– Ты что-нибудь ел? – попыталась я переменить тему.

– Я пил, – Эккерт вздёрнул подбородок.

– Это я вижу. Тебе нужно что-то съесть, чтобы утром не было плохо.

– Да и пусть, – Максим махнул рукой.

Я подошла к нему ближе и присела на корточки, потянув к себе бутылку. Думаю, ему на сегодня хватит и того, что уже выпито. Глаза Эккерта постепенно смыкались, и голова то и дело заваливалась набок. Он держался из последних сил. Даже удивительно, как они у него оставались на то, чтобы расспросить меня о брате.

– Давай оставим это здесь, – я отставила скотч в сторону, – а тебя уложим на кровать.

Я с трудом подняла Максима на ноги, отбившись от его вялых попыток сопротивляться, и приобняла за талию. Довела до кровати, едва удерживая его прямо и с облегчением повалила на одеяло. Всё-таки весил он прилично, несмотря на свою стройность.

– И с чего ты вздумал так нажираться? Ещё и в одиночку, как алкоголик.

– Просто сегодня такой день, – пробормотал он в подушку.

– Сегодня самый обычный день, среда.

Я перевернула его на спину и накрыла одеялом. Совершенно забыв о том, что ему не хочется чужих прикосновений, помогла ему устроиться на постели и поправила сбившиеся на лоб волосы. Кожа под пальцами была тёплой и влажной. Пока глаза его были закрыты я рассматривала лицо Максима, подмечая даже мелочь – едва заметные веснушки на носу, жилка на виске, у самой границы роста волос маленький белеющий шрам, который раньше я не замечала, и уже такие знакомые морщинки вокруг век. А ведь он красив. Когда он был так спокоен как сейчас, когда уходила вся его холодность, он становился по-настоящему притягательным. Мой взгляд опустился на его губы, чёткие и ровные, на чуть опущенные уголки, и этого хватило, чтобы в животе разжёгся крохотный огонёк, на который тут же слетелись бабочки. Он был так близко, что чувствовалось размеренное горячее дыхание.

– Я понял, что обидел тебя, – прошептал он сонным голосом, распахнув глаза. – Ещё утром понял…

– И поэтому напился?

Его лицо вдруг стало серьёзным и отрешённым. Он снова был где-то далеко, не со мной. Я привстала с кровати, но его рука оказалась на моей ладони, удерживая возле себя.

– Я не считаю тебя продажной. Никого из вас, кому я предлагал договор, я не считал шлюхами. Вам нужны были деньги, а мне – секс. Обмен…

– Так себе сделка, – проворчала я. – Если это благотворительность, лучше бы потратил их на голодающих, а сам завёл бы постоянную девушку.

Он поморщился как от боли:

– Тебе не нравится то, что мы делаем?

Я задумалась. Мне определённо нравился секс с Эккертом. Пусть в нём не хватало чувственности и нежности, но это было очень приятно. Но всё же было что-то тревожащее в том, как мы этим занимались.

– Потому что это должно быть не так… между мужчиной и женщиной.

– А как, по-твоему, должно быть? – уголки губ чуть дрогнули.

– Ну… – я запнулась. – У тебя когда-нибудь были отношения? Не такие… А обычные.

Он медленно покачал головой, не отводя взгляда.

– И ты никогда не любил, – произнесла я утвердительно, ни секунды не сомневаясь в своём доводе.

– Это значит, что со мной что-то не так?

– Да, с тобой точно что-то не так. Ты затворник, у тебя нет друзей, ходишь в обносках, все твои отношения договорные, а ещё… – я невольно вздохнула, – не целуешься.

– Это слишком… Слишком личное… такое, что пробуждает это чувство…